Книга Дочь Атамана, страница 30 – Елена Анохина

— Украл, — согласился он. — И не верну. Потому что ты — моя. А я — твой. На цепи или без цепи — все равно.

Варя дрожащими руками нащупала ключ на шее. Он висел там всегда, на тонком ремешке, согретый ее теплом. Она сняла его, нашла замок на цепи — тот самый, что сама ставила две недели назад, — и вставила ключ.

— Ты что? — спросил он, и в голосе его впервые прозвучало удивление.

— Терпеть не могу этот звук, — сказала она. — Лязг железа. Каждую ночь слышу. Как ты ворочаешься. Как гремишь. Как зверь в клетке.

Замок щелкнул. Цепь упала на земляной пол с тяжелым, глухим стуком.

Ахмат замер. Медленно поднял руку — теперь свободную, без цепи, — коснулся ее лица. Пальцы его дрожали.

— Ты сняла цепь, — сказал он, и в голосе его было удивление, благоговение, что-то еще, огромное, невыразимое.

— Оставила кандалы, — поправила Варя. — Как символ. Чтобы ты помнил, что ты — мой пленник.

— Я и так помню, — сказал он. — И всегда буду помнить. Не цепь меня держит. Ты.

Она прижалась щекой к его ладони, закрыла глаза. В темноте, в сыром погребе, пахнущем землей и полынью, она чувствовала себя так, как не чувствовала никогда — ни на вольном ветру, ни в степи, ни на коне, летящем во весь опор. Она была дома. Дом был здесь — в этом человеке, в его руках, в его дыхании.

— Что теперь будет? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он. — Но что бы ни было — я с тобой.

Она подняла голову, нашла его губы в темноте. Поцелуй был горьким, как полынь, и сладким, как первый мед. В нем было все — боль и радость, ненависть и любовь, свобода и плен. Он целовал ее так, будто она была последней водой в пустыне, последним огнем в степи, последним, что держит его на этой земле.

— Ты боишься? — спросил он, отрываясь от ее губ.

— Нет, — сказала она. — Теперь нет.

Она снова поцеловала его, и в этом поцелуе было обещание, которое она не могла произнести вслух: что бы ни случилось, она не оставит его. Даже если станица отвернется. Даже если отец проклянет. Даже если придется выбирать между всем, что она знала, и тем, что она нашла в темноте этого погреба.

Они стали тайными любовниками в погребе, балансируя на грани жизни и смерти.

Каждый день Варя спускалась вниз, когда станица затихала. Она приходила с едой, с водой, с теплым одеялом, которое приносила тайком из дома. Она сидела рядом, прижималась к нему, слушала, как бьется его сердце, и чувствовала, как бьется ее. Они говорили — о степи, о горах, о свободе, о том, что будет, когда война кончится. Они молчали — и в молчании было больше смысла, чем в словах.

Она научилась различать его шаги, когда Марфа приносила еду. Она научилась читать его мысли по глазам, которые в темноте светились звериным, диким светом. Она научилась не бояться. Не бояться своего сердца, не бояться его рук, не бояться той страсти, которая поднималась в ней, когда он касался ее.

Но страх был рядом. Всегда.

Каждый вечер, поднимаясь из погреба, Варя слышала, как шепчется станица. Каждое утро она видела взгляды — осуждающие, любопытные, злые. Федора Петровна не разговаривала с ней, только крестилась, когда Варя проходила мимо. Дед Еремей качал головой, но молчал. Дуняша отводила глаза.

Варя знала: это не может длиться вечно. Рано или поздно отец вернется. Или Григорий. Или кто-то из станичников не выдержит и пойдет с топором к погребу. И тогда придет час расплаты.