Книга Дочь Атамана, страница 36 – Елена Анохина

— Ты сильная, — сказал он. — Но против отца не пойдешь. Он тебя не послушает.

— Послушает, — сказала она, хотя сама не верила. — Я заставлю.

Она спустилась вниз, на ощупь нашла его лицо, прижалась губами к губам. Поцелуй был коротким, отчаянным, пахнущим слезами и страхом.

— Не бойся, — сказала она. — Я что-нибудь придумаю.

Она поднялась наверх, закрыла крышку, заложила засов. Постояла, прислушиваясь. В станице было шумно — пили, поминали убитых, спорили о том, что делать дальше. Никто не смотрел на погреб. Никто, кроме темной фигуры у плетня.

Варя вздрогнула, вгляделась. Марфа. Старуха стояла, опершись на клюку, и смотрела на нее тяжелым, всезнающим взглядом.

Старуха подошла ближе, коснулась ее руки сухой, горячей ладонью.

— Слушай меня, девка, — сказала она. — Когда придет час — не отступай. Не бойся. Говори правду. Как есть. Может, он поймет. Может, нет. Но если будешь молчать или врать — потеряешь все. И его, и себя.

— А если он не поймет?

Марфа посмотрела на нее долгим, печальным взглядом.

— Тогда выбирай, — сказала она. — Отца или его. Третьего не дано.

Утром Варя проснулась от тяжелого топота над головой. Она вскочила, накинула бешмет, выбежала в горницу. Отец стоял посреди комнаты, одетый в чистую черкеску, при шашке, при кинжале. Лицо его было сурово, глаза горели холодным, атаманским огнем.

— Собирай станицу, — сказал он. — На площадь. Будем судить пленного.

Варя побледнела.

— Какого пленного, батя?

— Главаря той самой банды, что станицу жгла. Которого ты взяла. Которого ты, как я слышал, держишь в погребе, — голос его был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Суд и расправа. Показательная казнь. Чтобы вся степь знала: наших трогать — себе дороже.

— Батя, — Варя шагнула к нему, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Он не просто главарь. Он... он может быть полезен. У него информация о бандах, о тропах, о том, где они прячутся. Мы можем обменять его на наших пленных. Можем...

— Обменять? — Корнилов усмехнулся, и усмешка эта была страшнее крика. — За хаты? За кровь? За то, что он полстаницы спалил? — Он шагнул к ней, и Варя невольно отступила. — Я слышал, Варвара, как ты его стережешь. Слышал, что сама ему еду носишь. Сама перевязываешь. Сама с ним в погребе ночи сидишь.

— Кто сказал? — выдохнула она, хотя знала ответ.

— Люди говорят. Станица гудит. Свекровь твоя плачет, молится, на чем свет стоит клянет тебя. — Глаза его сузились. — Что между вами?

— Ничего, — сказала Варя, и ложь обожгла ей губы. — Он — пленный. Я его стерегу. И только.

— Стережешь, говоришь, — Корнилов прошел мимо нее, направился к двери. — Посмотрим.

— Батя! — крикнула она, бросаясь за ним. — Не надо! Дай мне время! Я сама...

Она не договорила. Он шел быстро, широким, атаманским шагом, и Варя едва поспевала за ним. На улице уже собирались люди — весть о суде разнеслась быстро. Станичники выходили из домов, шли к площади, переговаривались, крестились. Кто-то крикнул: «Смерть поджигателю!», и крик этот подхватили.

— Смерть! Смерть!

Варя бежала за отцом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она видела погреб — черную крышку, тяжелый засов. Отец подошел к нему, оглянулся на нее.

— Где ключ? — спросил он.

— Батя, — она встала между ним и крышкой, широко раскинув руки. — Не делай этого. Послушай меня. Он не просто бандит. Он человек. У него тоже была семья, дом, земля. Ты спалил его аул. Ты убил его отца. Он мстил.