Книга Дочь Атамана, страница 34 – Елена Анохина

Она перевела взгляд на отца. Корнилов стоял, глядя на рыдающую Федору Петровну, и в глазах его была тоска. Он потерял не зятя — он потерял человека, с которым шел в бой, который прикрывал его спину. Но Варя видела в его глазах и что-то еще — может быть, мысль о том, что теперь она свободна. И что эта свобода может обернуться для него новым позором.

Федора Петровна подняла голову. Глаза ее, красные, опухшие, смотрели на Варю с такой ненавистью, что та невольно отшатнулась.

— Ты, — прошептала старуха. — Ты радуешься? Ты, потаскуха, рада, что сын мой погиб?

— Маман, — Варя шагнула к ней, протянула руку, — я...

— Не смей! — закричала Федора Петровна, отшатываясь. — Не смей меня трогать! Это ты! Ты его сглазила! Ты навела порчу! Он ушел и не вернулся, потому что ты другого в погребе грела! Потому что ты, шлюха, мужа не ждала, не любила, не молилась за него! Бог тебя наказал! Бог вас всех накажет!

— Федора! — рявкнул Корнилов, но старуха не слушала.

Она вскочила, шагнула к Варе, и в руке ее вдруг блеснул нож — кухонный, маленький, но острый. Варя не успела отшатнуться — кто-то из казаков перехватил руку свекрови, вырвал нож. Федора Петровна забилась, закричала, и ее поволокли прочь, она вырывалась, плевалась, проклинала.

— Убью! Убью, потаскуха! Из-за тебя сын мой в сырой земле лежит! А ты... ты...

Ее голос затих вдали, а Варя стояла посреди улицы, чувствуя, как дрожат ноги, как в груди смешалось все — облегчение, боль, стыд, свобода. Она смотрела вслед свекрови и знала: Федора Петровна права. Она не любила Григория. Не ждала его. Не молилась за него. Может быть, если бы любила — он бы вернулся? Может быть, если бы ждала — пуля прошла бы мимо?

Нет. Она не верила в это. Но вопрос остался — заноза в сердце, которую не вытащить.

Горели редкие огни, люди расходились по дворам, неся с собой тяжесть потерь и горечь возвращения.

Корнилов подошел к ней, посмотрел сверху вниз. Лицо его было сурово, но в глазах Варя увидела то, что заставило ее замереть: он знал. Знал о ней и Ахмате. Знал и молчал. Пока.

— Иди в дом, — сказал он. — И не показывайся на глаза этой бабе. Она сейчас любое слово примет за насмешку.

— Батя, — начала Варя, но он перебил:

— Иди, сказал. Потом поговорим.

Она пошла. Шла к дому Кочубеев, где ждала ее ненавидящая свекровь, и чувствовала, как внутри нее все переворачивается. Григорий мертв. Муж, который был ей никем, ушел в землю, и она не могла выжать из себя ни слезинки. Она чувствовала только одно — холодную, грешную, страшную свободу.

Свободу быть с тем, кого выбрала.

Она подошла к крыльцу, обернулась. Отец стоял посреди улицы, глядя ей вслед, и в глазах его была такая боль, что у Вари защемило сердце. Но она не вернулась. Не могла. Потому что там, в погребе, ждал другой. И теперь, когда Григория не стало, стена между ними рухнула — не до конца, но дала трещину, в которую уже проникал свет.

Она вошла в дом, прошла в свою светелку, закрыла дверь. Села на край постели, глядя в стену, и думала о том, что вдова — это хуже, чем жена. Вдова — это та, у кого отняли. А у нее не отняли. Ей подарили. И это знание жгло, как каленое железо.

— Господи, прости меня, — прошептала она. — Я не могу плакать. Я не могу жалеть. Я только... я свободна.