Книга Дочь Атамана, страница 37 – Елена Анохина

Корнилов остановился. Лицо его медленно наливалось кровью.

— Что ты сказала? — спросил он тихо, страшно.

— Ты ходил в горы год назад, — Варя говорила быстро, не давая ему опомниться. — Ты жег аулы. И его аул сгорел. Отец его погиб. Мать с детьми замерзла в горах. Он мстил. За семью. Так же, как ты мстишь сейчас за станицу. Он — не зверь, батя. Он воин. Как мы.

Корнилов смотрел на нее, и в глазах его смешались ярость и что-то еще — может быть, стыд, может быть, боль.

— Ты защищаешь врага, — сказал он. — Ты, дочь моя, защищаешь поджигателя, который спалил нашу станицу.

— Я защищаю правду, — сказала Варя. — И справедливость. Если ты убьешь его — ты не вернешь сгоревшие хаты. Не вернешь убитых. Только добавишь еще одну смерть.

— А если я его отпущу? — голос отца стал опасным, тихим. — Он пойдет дальше жечь. Убивать. Ты этого хочешь?

— Он не пойдет, — выдохнула Варя. — Я знаю. Он...

— Ты ничего не знаешь! — рявкнул Корнилов, и голос его разнесся по всей площади. — Ты — баба! Ты — девка, которая влюбилась в первого встречного, потому что муж на войне, а ей скучно!

Варя побелела. Сзади, из толпы, послышался шепот — злой, торжествующий.

— Не смей, — сказала она, и голос ее дрогнул.

— Я все вижу, — Корнилов шагнул к ней, и она отступила на шаг, прижавшись спиной к крышке погреба. — Ты думаешь, я слепой? Думаешь, не знаю, почему ты его стережешь? Почему по ночам из дома пропадаешь? Почему свекровь тебя потаскухой обозвала? — Он схватил ее за плечо, дернул на себя. — Отойди, Варвара. Не позорься при всем честном народе.

— Не отойду, — сказала она, и голос ее зазвенел. — Он — мой пленный. Я его взяла. Я им распоряжаюсь. И я не дам его убивать.

— Ты? — Корнилов усмехнулся, и в усмешке этой было столько презрения, что у Вари перехватило дыхание. — Ты — девка, которая забыла, кто она есть. Которая вместо того, чтобы домом заниматься, с пленным в погребе милуется. Ты — позор рода. И я, атаман, говорю тебе: отойди.

— Нет, — прошептала она.

— Отойди, сказал!

Он ударил ее — открытой ладонью по лицу, так же, как в день свадьбы. Голова Вари дернулась, на губе выступила кровь. Но она не отступила. Только подняла глаза на отца — и в глазах этих была такая ненависть, такая боль, такая правда, что Корнилов на миг отшатнулся.

— Ты уже бил меня, батя, — сказала она тихо, и голос ее был страшен. — При всем честном народе. Я стерпела. Но сейчас я не отойду. Убей меня — не отойду.

— Варвара, — голос отца дрогнул, но он взял себя в руки. — В последний раз прошу. Отойди.

Она молчала. Стояла, раскинув руки, закрывая собой крышку погреба. Толпа гудела, женщины плакали, мужчины хмурились, дед Еремей крестился и шептал: «Не к добру, не к добру».

Корнилов смотрел на дочь. Долго. Тяжело. В глазах его было что-то, похожее на отчаяние — отца, который теряет дочь, атамана, который теряет власть.

Он схватил ее за плечи, дернул, и Варя, не удержавшись, упала на землю. Она попыталась вскочить, но отец уже откинул засов, рванул крышку, и черная пасть погреба открылась, пахнув сыростью и холодом.

— Ахмат! — закричала Варя. — Ахмат!

Она вскочила, бросилась к отцу, вцепилась в его руку, но Корнилов отшвырнул ее, как куклу. Варя упала, ударилась плечом о землю, но снова поднялась, снова бросилась.