Книга Дочь Атамана, страница 40 – Елена Анохина

Корнилов смотрел на дочь, и в глазах его, сквозь ярость, пробивалось что-то другое — боль, отчаяние, что-то такое, от чего у Вари разрывалось сердце. Она видела, как дрожит его рука, как дергается щека, как он пытается, не может, но пытается ненавидеть ее.

— Ты... — начал он и замолчал.

— Батя, — Варя говорила тихо, но каждое слово ее было слышно на всей площади. — Я люблю его. Люблю. Может, это грех. Может, позор. Но я не могу без него. Если убьешь — убей и меня. Потому что я не хочу жить в станице, где нет его. Не хочу дышать воздухом, которым он не дышит. Не хочу быть дочерью атамана, который убил мою любовь.

Корнилов опустил шашку.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на дочь, на ее руки, окровавленные, на ее лицо, мокрое от слез, на ее глаза, в которых была такая решимость, что он понял: она не отступит. Никогда.

— Ты опозорила род, — сказал он, и голос его был глухим, чужим. — Ты предала станицу. Ты... — он запнулся, и Варя увидела, как по его щеке скатилась слеза. Одна. Первая и последняя, которую она видела на лице отца. — Нет у меня больше дочери.

Он развернулся, подошел к Ахмату, перерезал ремни одним движением. Ахмат пошатнулся, но устоял на коленях, глядя на атамана.

— Ступай, — сказал Корнилов, не глядя на него. — Ступай с ней. И чтоб духу твоего здесь не было. Пока жив — не жди прощения.

Он бросил шашку на землю. Железо звякнуло, и этот звук прозвучал как приговор. Потом развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Казаки расступились перед ним, давая дорогу, и Варя смотрела, как отец уходит — старый, сгорбленный, одинокий. Она хотела крикнуть ему вслед, но слова застряли в горле.

— Батя, — прошептала она, но он не услышал. Или сделал вид, что не слышит.

Ахмат подполз к ней на коленях, взял ее руки в свои, разжал окровавленные пальцы.

— Варвара, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты чего? Ты чего сделала?

— Я выбрала, — ответила она, глядя на него сквозь слезы. — Я выбрала тебя.

Он прижал ее к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как бьется его сердце. Вокруг них стояли люди, и кто-то крестился, кто-то отворачивался, кто-то плакал. Федора Петровна забилась в истерике на крыльце, и ее уводили в дом. Дед Еремей подошел, положил руку на плечо Вари.

— Ступайте, — сказал он глухо. — Ступайте, пока не передумали.

Корнилов вернулся через минуту, бросил к ногам дочери узелок — хлеб, сало, краюха, замотанная в тряпицу.

— Возьми, — сказал он, не глядя на нее. — В дорогу. — Он помолчал, потом добавил тихо, так, чтобы слышала только она: — Не поминай лихом.

— Батя... — начала Варя, но он поднял руку.

— Ни слова. Ступай. Пока я не передумал.

Он развернулся и пошел прочь. Варя смотрела ему вслед, и слезы снова застилали глаза. Она хотела броситься к нему, обнять, сказать, что любит, что простит, что будет ждать, когда он остынет. Но она знала — сейчас нельзя. Сейчас любое слово, любой шаг будут только позорхужеом. Для него. Для нее. Для них обоих.

Ахмат поднялся, помог встать ей. Варя взяла узелок, оглянулась на станицу — на хаты, на плетни, на церковь, на курган за околицей. На отца, который стоял у атаманского куреня, спиной к ней, и не оборачивался.

— Прощай, станица, — прошептала она. — Прощай, батя.

Они пошли к воротам. Люди расступались перед ними, как перед чумой. Кто-то плевал вслед, кто-то просто молчал, глядя в землю. Варя шла, не оглядываясь, чувствуя, как рука Ахмата сжимает ее ладонь — бережно, чтобы не задеть раны. Она шла, и в груди ее было пусто — ни страха, ни надежды, ни боли. Только усталость. И где-то глубоко, на самом дне — странное, грешное, невыносимое чувство, которое она не решалась назвать.