Книга Дочь Атамана, страница 41 – Елена Анохина

Свобода.

Они вышли за ворота. Степь лежала перед ними серая, холодная, бескрайняя. Ветер дул в лицо, пахнущий полынью и сухой травой. Варя остановилась, обернулась. Станица стояла за спиной — тихая, чужая, потерянная. Над куренем атамана вился дымок, и она знала, что отец стоит там, у окна, и смотрит ей вслед. Но она не видела его лица. И он не видел ее слез.

— Пойдем, — сказал Ахмат.

Она кивнула. Они пошли в степь — двое, изгои, беглецы, люди, у которых не было ничего, кроме друг друга. Ветер гнал по земле сухие листья, и они шли, не оглядываясь, туда, где небо сходилось с землей, где не было станиц, атаманов, казней и позора. Туда, где можно было начать все сначала.

— Варвара, — сказал Ахмат, когда станица скрылась за горизонтом. — Ты не пожалеешь?

Она посмотрела на него. На его лицо, обветренное, бледное, с глазами, которые горели тем же огнем, что и у нее. На его руки — в кандалах, которые она так и не сняла. И улыбнулась — впервые за этот долгий, страшный день.

— Я уже жалела, — сказала она. — Всю жизнь. А теперь — не буду. Пойдем.

Они пошли дальше, оставляя за спиной станицу, прошлое, все, что было. И где-то там, за курганами, начиналось их новое — страшное, неизвестное, но их. Только их.

Степь встретила их молчанием.

Ветер дул с Дона, холодный, пронизывающий, пахнущий полынью и горькой травой. Варя шла, не оглядываясь, чувствуя, как каменистая дорога жжет ступни даже через сапоги, как ноет плечо, как саднят изрезанные ладони — там, где она хваталась за лезвие отцовской шашки. Ахмат шел рядом, дыша тяжело, хрипло — плечо его, зажившее, но не окрепшее, давало о себе знать.

Они шли уже больше часа. Может, два. Варя не считала время. Она смотрела вперед, на дорогу, что вела к курганам, к балкам, к той далекой полоске леса на горизонте, где, по словам Ахмата, начинались земли, где их могли принять. Могли. Не примут — могли. В ее голове это слово билось, как пойманная птица: могли, могли, могли. Никто ничего им не обещал. Никто их не ждал.

Она остановилась, наконец позволив себе оглянуться.

Станица Тихорецкая лежала далеко позади — серое пятно на серой земле, почти сливающееся с горизонтом. Дымы над крышами были едва видны, как напоминание о том, что она здесь выросла, здесь жила, здесь была счастлива и несчастлива, здесь потеряла себя и, может быть, обрела снова.

— Варвара, — тихо сказал Ахмат, — не оглядывайся. Больнее будет.

— Я знаю, — ответила она, но не отвела взгляда. — Дай мне минуту.

Она смотрела на станицу, и в груди поднималось что-то тяжелое, горячее, что никак не могло вылиться наружу. Выбор сделан. Она стояла на этой выжженной степи, между прошлым и будущим, и чувствовала, как ветер холодит лицо, как саднят ладони, как где-то глубоко, под сердцем, затаилась тупая, ноющая боль, которая, наверное, останется с ней навсегда.

Варя повернулась к Ахмату.

— Пойдем.

Они пошли дальше. Теперь она не оглядывалась. Шла, глядя вперед, на дорогу, что вела в никуда, на горизонт, который не приближался, на серое небо, которое давило на плечи, как каменная плита. Ахмат шел рядом, молчал, и это молчание было тяжелее любых слов.

Они вышли к балке, спустились в овраг, где ветер стих, стало тихо, глухо. Варя села на камень, привалилась спиной к холодной стене, закрыла глаза. Ахмат опустился рядом, развязал узелок — хлеб, сало, краюха, замотанная в тряпицу. Разломил хлеб пополам, протянул ей.