Книга Дочь Атамана, страница 44 – Елена Анохина

Корнилов встал. Ноги не слушались, руки дрожали, но он стоял, вцепившись в косяк двери, и смотрел, как кибитка подъезжает к воротам. Как лошадь останавливается. Как женщина спрыгивает на земь — высокая, стройная, с черной косой, переброшенной через плечо. В простой, но крепкой одежде. В сапогах, в бешмете. И у пояса — старая, знакомая, с выщербленным лезвием — его шашка.

Варя.

Она шла к нему, и каждый ее шаг отдавался в его сердце ударом. Она была взрослой — на лице следы ветра и солнца, в глазах — спокойная, глубокая мудрость, которой не было у той девчонки, что уходила в степь семь лет назад. Она была красивой — той особенной, суровой красотой, которая не вянет, а крепнет с годами. Она была его кровью, его плотью, его болью.

Она остановилась напротив, посмотрела на него. Долго. Тяжело. В глазах ее стояло что-то такое, от чего у Корнилова перехватило дыхание.

— Здравствуй, батя, — сказала она. Голос ее был спокойным, ровным, но в глубине дрожала едва заметная нота.

Корнилов не ответил. Не мог. Смотрел на нее, на ее лицо, на руки, на шашку у пояса, и не верил глазам.

Из кибитки выпрыгнул Ахмат. Он был выше, шире в плечах, лицо его обветрилось, загорело, в черных волосах пробилась седина. Он держал на руках мальчика — лет пяти, черноглазого, смуглого, с копной черных кудрей. Мальчик смотрел на станицу широко открытыми, любопытными глазами, прижимался к отцу, но не боялся.

Корнилов перевел взгляд с дочери на внука.

— Это... — начал он, и голос его сел.

— Твой внук, — сказала Варя. — Глебом назвали.

Старик покачнулся. Он ухватился за косяк, чтобы не упасть, и стоял, глядя на мальчика, на его черные глаза — такие же, как у Вари, как у него самого когда-то, — и не мог вымолвить ни слова. Глеб. Внук. Названный в его честь.

Ахмат спустил мальчика на землю, подтолкнул вперед.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди к деду.

Мальчик сделал несколько неуверенных шагов, остановился, глядя на старого, седого человека. Потом улыбнулся — широко, по-детски открыто, — и протянул руки.

Корнилов опустился на колени, и земля под ним была холодной, и ветер дул в лицо, и слезы — первый раз в жизни — застилали ему глаза. Он взял внука на руки, прижал к груди, и мальчик, почувствовав тепло, обхватил его за шею маленькими, цепкими ручонками.

— Глебушка, — прошептал старик. — Кровинушка моя.

Слезы катились по его морщинистым щекам, падали на седые усы, и он не вытирал их, не стыдился. Впервые в жизни он плакал — и не мог остановиться.

Варя стояла рядом, смотрела на отца, и в глазах ее тоже стояли слезы. Она не двинулась с места, не бросилась к нему, не обняла. Слишком много лет прошло, слишком много боли было между ними. Но сейчас, глядя, как он держит ее сына, как шепчет что-то неслышное, как дрожат его руки, она чувствовала, как та стена, что стояла между ними все эти годы, начинает медленно оседать.

Ахмат подошел к ней, положил руку на плечо. Молчал. Не мешал.

Корнилов наконец поднял голову, посмотрел на дочь. Глаза его были красными, мокрыми, но в них, сквозь слезы, светилось что-то, чего Варя не видела в нем никогда. Не гордость — что-то большее.

Варя подошла к крыльцу, достала из-за пазухи мешочек — кожаный, туго завязанный, — положила на ступеньку.

— Возьми, — сказала. — Здесь золото. Честное. Не украденное, не награбленное. Мы в горах рудник нашли, работали, копили. Хватит и хату поправить, и прожить.