Книга Статья о любви, страница 59 – Елена Анохина

Гриша ждал его у машины, куря в стороне.

— Шеф? В аэропорт? — робко спросил он, увидев его помятое, запыленное, но странно умиротворенное лицо.

— Домой, Гриша, — тихо сказал Алик, садясь в машину. — Просто домой.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Битва была проиграна. Война — еще нет. И самым страшным и самым удивительным было то, что он, черт возьми, еще не знал, хочет ли он эту войну выиграть. Или, может быть, он наконец-то понял, что это не война, а нечто совершенно другое, для чего у него до сих пор не было названия.

Ночь для Алика выдалась беспокойной и странной. Он ворочался на своем огромном, слишком мягком матрасе, в котором тонул, как в пуху. Сны были обрывистыми и тревожными: то он пытался надеть на Цезаря не седло, а свой старый малиновый пиджак, и тот не сходился на лошадиной спине; то Елена в судейской мантии заставляла его сдавать экзамен по «Мастеру и Маргарите», а у него вместо ручки в руке была скребница для копыт.

Он проснулся затемно, в пять утра, с ощущением, будто не спал вовсе. Но это была не привычная усталость от ночных «разборок» или пересчета денег. Это было нервное, лихорадочное ожидание. В голове стучала одна навязчивая мысль: «Конюшня. Шесть утра. Скребница».

Обычный его подъем сопровождался бы парой крепких слов, чашкой обжигающего эспрессо и просмотром криминальных сводок на телефоне. Сегодня же он просто лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном просыпается город. Впервые за много лет ему не надо было никому доказывать свою силу, не надо было «решать вопросы». Нужно было просто прийти и почистить лошадь. Это было одновременно пугающе и блаженно.

Он встал, не включив яркий свет, и в полумраке квартиры, пахнущей дорогим парфюмом и одиночеством, собрался. Надел простые джинсы и темную футболку — свою новую, странную униформу. На полпути к двери его взгляд зацепился за дверцу гардероба, за которой, как ему почудилось, укоризненно молчал его малиновый пиджак. Он не стал его открывать. Просто кивнул в ту сторону, будто прощаясь со старым приятелем, и вышел.

Конюшня в утренние часы была другим миром. Воздух, холодный и чистый, пах не просто сеном, а самой сутью утра — свежестью, росой, жизнью. Тишину нарушало лишь сонное пофыркивание лошадей, да скрип половиц под его шагами. Цезарь, узнав его, лениво повернул голову и протяжно, с ноткой скепсиса, зафырчал.

— Что, красавец, не веришь, что я снова приперся? — тихо буркнул Алик, отпирая дверь денника. — Я и сам не верю.

Он взял скребницу и щетку. Движения еще не были доведены до автоматизма, но уже не были и той пародией на работу, какой были в первый раз. Он водил щеткой по могучей гнедой спине, чувствуя под щетиной упругие, играющие мышцы. Это действовало медитативно. Мысли, еще недавно метавшиеся как перепуганные птицы, понемногу утихали, уступая место ритму: круговые движения, короткие взмахи, ровное дыхание животного.

Именно в этот момент, когда он, сосредоточенно наклонившись, вычищал спутанную гриву, он снова почувствовал ее присутствие. Не услышал, а почувствовал — кожей спины, изменившейся плотностью воздуха.

Он медленно выпрямился и обернулся.

Елена стояла у входа в денник. В тонком свитере и джинсах, с ветровкой, накинутой на плечи. В руках она держала два бумажных стаканчика, от которых поднимался легкий, соблазнительный пар. На ее лице не было ни насмешки, ни привычной деловой маски. Была легкая, почти застенчивая улыбка.