Книга Статья о любви, страница 60 – Елена Анохина

— Утренний кофе, — сказала она, протягивая ему один из стаканчиков. Ее голос в утренней тишине конюшни звучал особенно мягко. — Я подумала... вы, наверное, не позавтракали. А с Цезарем натощак работать — то еще удовольствие.

Алик взял стаканчик. Пальцы их снова едва коснулись. На сей раз он не отдернул руку.

— Спасибо, — он был тронут до глубины души этим простым жестом. Больше, чем любым дорогим подарком, который он сам когда-либо делал. — Я... да, не позавтракал.

— Я знала, — она сделала небольшой глоток из своего стаканчика, глядя на Цезаря. — Вы хорошо справляетесь. Грива уже выглядит менее... трагично.

— Стараюсь, — он ответил просто, и в этом не было ни капли бравады.

Они постояли молча, попивая кофе. Первые лучи солнца пробивались в конюшню, золотя пылинки, танцующие в воздухе.

— Елена Сергеевна, — кивнул он. — К нерабочему времени заглянули? Контрольная проверка? Цезарь накормлен, напоен, вычищен. Я учусь.

— Вижу, — она сделала шаг внутрь денника. Цезарь протянул к ней морду, и она автоматически почесала ему переносицу. — И, надо признать, делаете успехи. От него уже не пахнет дорогим парфюмом и отчаянием. Пахнет лошадью. Это хороший запах.

Она помолчала, глядя, как последний луч солнца играет в гриве жеребца.

— Я... собственно, к вам, Альберт.

Он насторожился.

— Я слушаю, — сказал он, откладывая крючок в сторону.

— Я должна извиниться, — выдохнула она, наконец посмотрев ему прямо в глаза. И в ее взгляде не было ни насмешки, ни привычной стальной брони. Была... усталость от собственной неправоты. — За тот спектакль с подругой Анной Викторовной. За затопление. Это было низко. Подло. И абсолютно нечестно по отношению к вам.

Алик замер. Он был готов ко всему — к новым насмешкам, к ледяному отчуждению, к очередному уроку жизни. Но не к этому. Не к капитуляции.

— Я... — он растерянно мотнул головой. — Да ладно... ерунда. Я же сам все организовал. Самого себя обманул, получается. Дурак.

— Нет, — она резко отрицательно качнула головой. — Дура — это я. Я с самого начала вела себя с вами как... как следователь с особо опасным рецидивистом. Я выстраивала схемы, искала слабые места, проверяла на прочность. Я видела малиновый пиджак, слышала ваши «разборки» и поставила на вас клеймо. «Дикарь. Павиан. Недочеловек». И все мои действия были направлены на то, чтобы это клеймо оправдать.

Она отвернулась, проводя ладонью по шее Цезаря.

— А вы... вы взяли и начали ломать этот шаблон. Своим дурацким, неуклюжим, абсолютно искренним образом. Покупали коней, цитировали Пушкина, читали Бунина, которого не читали... Вы лезли из кожи вон, чтобы казаться тем, кем не являетесь. А я сидела и злорадствовала: «Ага, вот же он, настоящий! Не получится у него!» Но сегодня, глядя на вас здесь... — она обвела рукой денник, — я поняла, что была неправа. Не в том, что вы неуклюжи. А в том, что не увидела самого главного.

— Чего? — тихо спросил Алик, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

— Того, что вы учитесь, — ее голос дрогнул. — По-настоящему. Не для галочки, не для меня. Для себя. Вы не пытаетесь казаться джентльменом. Вы пытаетесь им... стать. И это... — она снова посмотрела на него, и в ее серых глазах стояла неподдельная, жгучая искренность, — это чертовски мужественно. Гораздо мужественнее, чем избить кого-то в переулке. Переломить себя — вот самая сложная битва.