Книга Статья о любви, страница 62 – Елена Анохина

Эпоха «Великого Перемирия» с собственной бандой длилась ровно две недели. Две недели, в течение которых Алик чувствовал себя перебежчиком, который выпрыгнул из окна тонущего корабля и неуверенно плывет к далекому, туманному берегу под названием «Нормальная Жизнь». Берег состоял из шести утра в конюшне (Цезарь, после месяца тренировок, перестал фыркать при его виде и даже позволял чистить свое великолепное крупа), вечеров с книгой (Булгаков, наконец-то, начал понемногу раскрываться, особенно эпизоды с котом Бегемотом) и редких, осторожных встреч с Еленой.

Они больше не были «свиданиями» в его понимании. Это были прогулки, чашечки кофе, один поход в музей современного искусства, где Алик, хмурясь, простоял десять минут перед черным квадратом, пытаясь понять, «где тут подвох и за что бабло платили». Елена смеялась, и ее смех больше не был лезвием. Он был... теплым. Почти что дружеским. И это сводило его с ума сильнее любой насмешки. Дружба была для него новой, неизведанной территорией, куда более опасной, чем вражеский район.

Именно в эту хрупкую идиллию, как броневик в витрину бутика, ворвалось прошлое. Не его, а ее.

Они были в той самой кофейне «КофеБум», где когда-то случился кофейный потоп. Алик, наученный горьким опытом, заказал один латте и сидел, сжимая кружку, будто это был руль в последнем повороте перед пропастью. Елена рассказывала о сложном судебном процессе.

«...и вот этот свидетель, — говорила она, оживленно жестикулируя, — начинает нести такую околесицу, что судья аж очки протер. Я смотрю на него и понимаю: человек просто запутался в своих же показаниях, потому что боится. Пришлось задать пару наводящих вопросов, и все встало на свои места...»

Алик слушал, завороженный. Он любил, когда она говорила о работе. В эти моменты она была похожа на полководца, разрабатывающего блестящую стратегию. Его телефон, лежавший на столе, тихо завибрировал. Он машинально взглянул на экран. Сообщение от Гриши.

Гриша:

Шеф. Тот тип, бывший муж вашей барышни. Петров. Вышел на него.

Алик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не поручал Грише ничего подобного. После их последнего тяжелого разговора он попросил оставить все старые дела в покое.

Алик:

Я тебя не просил.

Гриша:

Так точно. Но информация сама пришла. От ребят, которые по банкам шерстят. Говорят, мужик засветился. Какие-то делишки у него нечистые, с откатами. Долги у него приличные. И, шеф, главное — он барышню вашу вроде как донимает. Звонит, пишет. Ноет, блин. Просит вернуться. Слабак.

Алик поднял глаза на Елену. Она уже закончила рассказ и смотрела на него с легким вопросом.

— Что-то случилось? — спросила она. — У вас лицо стало... ну, как тогда, когда вы в первый раз Цезаря увидели. Готовы были или убежать, или съесть его.

— Ничего, — буркнул Алик, откладывая телефон. — Дела... бывшие.

— Надеюсь, не связанные с пароходами? — улыбнулась она.

— Нет. Хуже.

Он не знал, что делать с этой информацией. С одной стороны, жгучее, первобытное желание — найти этого Петрова, прижать к стенке и объяснить, что значит «донимать» его Елену. С другой — ее ледяной голос в памяти: «Павиан на помойке». «Самоуправство». Он сглотнул комок в горле. Он не будет ничего делать. Он изменился.