Книга Экзамен на прочность, страница 26 – Елена Анохина

— Это сломает тебя, Настя.

Дневник "нашли" при "повторном обыске" в опустевшем доме Ольги Петровны. Через два часа он уже был в университетских чатах, а к вечеру — в новостных пабликах.

"Сенсация: тайные записи бабушки Анастасии Королевой раскрывают шокирующую правду!"

Марк наблюдал за этим, как зритель в театре, ожидая кульминации.

Он знал, что она почувствует.

Предательство. Не просто чужое — предательство самой бабушки, того человека, ради которого она боролась.

— А вдруг это правда? — будет думать Настя. — Может, бабушка страдала из-за меня? Может, я все испортила?

Она начнет сомневаться во всем: в своих поступках, в борьбе, в отце, в самой себе.

Рощин попытается помочь, будет доказывать, что дневник поддельный. Но технически — это почти невозможно. А эмоционально…

Настя уже не услышит.

Марк откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

— Ты проиграла, Настя.

И на этот раз — навсегда.

Утро началось с тишины.

Настя сидела за кухонным столом, обхватив чашку с остывшим чаем, когда телефон вдруг завибрировал. Десятки сообщений. Уведомления из новостных пабликов. Ссылки.

Первая строчка заголовка ударила, как нож:

«Тайный дневник Ольги Королевой: «Я жалею, что взяла Настю из детдома».

Кровь отхлынула от лица. Пальцы дрогнули, чашка со звоном упала на пол, разбившись вдребезги. Но Настя даже не заметила.

Она кликнула на ссылку.

Перед глазами поплыли сканы пожелтевших страниц. Бабушкин почерк. Нет, почтибабушкин. Но слишком ровный. Слишком... идеальный.

И слова.

«Иногда думаю — зачем я взяла Настю? Обрекла ее на эту жизнь...»

«Ее отец сам виноват в своей гибели...»

«Правда — не свет, а яд...»

Мир перевернулся.

Она вскочила, задыхаясь, словно легкие отказали. Пол ушел из-под ног, и Настя схватилась за край стола, чтобы не рухнуть.

— Нет. Нет, этого не может быть.

Но страницы выглядели настоящими

Чернила, сгибы бумаги, даже пятно на углу — точь-в-точь как в бабушкиных старых рецептах.

Сердце колотилось так, что звенело в ушах. В горле стоял ком, а перед глазами плыли черные пятна.

— Бабушка... ты действительно так думала?

Капля сомнения.

Маленькая, но цепкая.

— Нет. Не могла.

Она знала бабушку. Видела ее глаза, когда та рассказывала о родителях. Слышала, как дрожал ее голос, когда она говорила:

«Ты — самое дорогое, что у меня есть».

Но что, если это была ложь?

Что, если вся ее жизнь — построена на жалости, а не на любви?

Настя схватила телефон, пальцы дрожали так, что она трижды промахивалась, набирая номер Рощина.

— Трубку. Возьми трубку.

Гудки.

Тишина.

Она бросила телефон на диван и зарыла лицо в ладони.

Комната вдруг стала чужой. Фотография бабушки на полке — теперь словно смотрела на нее с упреком.

— Зачем ты заставила меня бороться, если сама сомневалась?

Слезы жгли, но она не могла плакать. Только сидела, сжавшись в комок, чувствуя, как рушится последняя опора.

Дверь распахнулась с такой силой, что стена дрогнула.

— Настя!

Рощин.

Он стоял на пороге, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами. В руках — папка.

— Это подделка.

Его голос был твердым, как сталь.

Настя подняла на него глаза.

— Как ты...

— Увидел новости. Позвонил экспертам. — Он шагнул внутрь, швырнув папку на стол. — Вот анализ. Бумага состарена искусственно. Чернила — современные. Почерк