Книга (не) Возможный союз бывших, страница 122 – Дарья Редьяр

Гросс резко оборачивается. Его глаза, обычно такие расчетливые, сейчас пылают не бизнес-агрессией — личной, почти панической яростью. Он видит в Эстер не мою жену. Он видит хрупкое, бесценное сокровище, которое он с таким трудом “берег”.

— И что дальше? — его слова сыплются, как раскаленные угли. — Вы двое безумцев отдадите половину своего состояния непонятным шантажистам, надеясь, что их слова — правда? А потом, когда они высосут из вас все до копейки, вы останетесь на мостовой! Ты сегодня женился на ней, Джодэк! Ты обязан дать ей лучшую жизнь! Покой, безопасность, блеск! А не нищету и бесконечную погоню за тенями!

Он не жулик в этот момент. Он старый, циничный волк, который любыми способами пытается удержать своего щенка от прыжка в пропасть. Его забота уродлива, груба, но искренна. Он любит ее по-своему — как драгоценность, которую нужно хранить в сейфе. Он не может понять, что для Эстер этот сейф стал камерой. Что ее сердце разрывается не здесь, в безопасности, а там, в неизвестности, где, может быть, страдает наша дочь.

— Что будет с нашим состоянием, тебя не должно волновать, — отрезаю я. В голосе звучит усталость — тяжелее любого гнева.

— А волнует! — он ударяет кулаком по мрамору камина. — Представляешь? Потом, когда вы останетесь с голой задницей, твое великодраконье высокомерие пойдет работать грузчиком? Она выдержит жизнь в лачуге? Ее сломает первая же неделя!

В его словах есть своя, извращенная правда. И от этого становится только больнее. Потому что он не видит главного: Эстер уже сломало ожидание. Сломало неведение. Никакое богатство, великосветские балы и богатства не спасут ее, если внутри будет эта черная дыра. За последние месяцы я в этом убедился, потому готов отдать все, лишь бы вернуть любимой покой.

Я больше не могу спорить. Каждое слово, словно гвоздь. Наш спор пожирает последние крохи ее сил, которые я вижу, как они тают у нее на глазах.

— Вызывай своего детектива сюда. Будь добр, — мой голос становится тихим, но в нем звучит сталь, не терпящая возражений. — А я сейчас отведу Эстерлину в наши покои.

Подходя к креслу, я не просто беру Эстер на руки. Я поднимаю осколок фарфоровой куклы — невероятно легкий и практически безжизненный. Она слабо, почти инстинктивно сопротивляется, как во сне. Ее тело холодное и чужое. Я уношу любимую из кабинета, из этой комнаты, где витает дух холодных сделок, в соседнюю спальню, залитую мягким, приглушенным светом.

Укладываю на кровать, сажусь на край, беру ее руки в свои. Нежные пальцы не отвечают на пожатие.

— Милая, тебе нужно отдохнуть. Хоть немного. Закрой глаза, — говорю я, стараясь, чтобы в голосе звучала не команда, а колыбельная. — Как только детектив приедет, я сам разбужу тебя. Обещаю.

Она медленно отводит взгляд от потолка и смотрит на меня. В карих глазах нет надежды. Лишь бездонная, иссушающая усталость.

— Вряд ли я смогу уснуть, — шепчет она, и это первый за вечер искренний, до мурашек правдивый звук.

Мое сердце сжимается в тугой, болезненный узел. Я ловлю ее взгляд и прижимаю ладонь к своей щеке, пытаясь передать хоть каплю тепла.

— Мне нужна твоя гениальность, когда детектив придет. Твоя ясная голова. Она намного острее моей. Пожалуйста. Ради Алексис.

Во взгляде мелькает тень чего-то живого — материнского инстинкта, долга. Она слабо кивает и закрывает глаза. Ее веки продолжают мелко дрожать. Она сдается не моей просьбе — ответственности, которую чувствует.