Книга Счастливый удар, страница 58 – Ханна Коуэн

— Это толстовка Адама?

— Да.

Я ожидаю увидеть тот же гнев, что и раньше, но это не так. Как будто наш поцелуй унял то пламя, заменив его другим. Тем, которое чувствуем мы оба.

— Я не вправе говорить тебе, что делать, но, пожалуйста, в следующий раз надень мою.

Я лукаво улыбаюсь:

— Не ожидала, что ты такой собственник.

— Я тоже, – признает он. – Раньше не был.

Я не могу противиться уколу гордости в груди.

— Не хочешь отойти от двери?

— Надо бы. – Но вместо этого он наклоняется за еще одним поцелуем. Который длится недостаточно долго. – Я правда приехал не лапать тебя возле двери. Клянусь.

— М-м, точно. Тебе придется отпустить меня, чтобы мы могли двигаться.

На его щеке появляется ямочка, когда он улыбается мне, делает большой шаг назад и опускает руки.

— Ты первая.

* * *

— Моя мама вернулась, – выпаливаю я, когда мы удобно устраиваемся на диване и от тишины у меня начинает чесаться кожа.

Оукли напрягается.

— Что?

— Я вчера узнала, что она разнюхивает обо мне. С тех пор я тону в своих чувствах. Поэтому не написала тебе ответ.

Он пристально смотрит на меня, как будто пытается забраться мне в голову и пустить там корни. Я рада, что он не может. Если бы мог, то, наверное, бросился бы наутек.

Я давлю стон, когда он открывает рот, чтобы заговорить, но потом закрывает его с застенчивым видом.

Было бы наивно думать, что у него нет вопросов. Особенно после того, как мы поцеловались и превратили нашу дружбу в нечто замутненное чувствами и привязанностями.

— Спрашивай что хочешь, – говорю я, давая ему слово.

Он протягивает руку над узкой полосой дивана между нами и кладет свою широкую ладонь мне на колено. Его пальцы начинают рисовать круги поверх моих спортивных штанов.

— Ты ответишь, если я задам вопрос, на который ты не хочешь отвечать?

— Да.

Он хмурит брови.

— Сколько ты жила в опеке?

— Тринадцать лет.

Его пальцы сжимаются.

— Это слишком долго.

— Да, – соглашаюсь я.

Невозможно отрицать вред, причиненный детям, которые долго жили без семьи. Мне невероятно повезло, что меня удочерили такие потрясающие родители. Лучше поздно, чем никогда.

— Но могло быть и дольше. Мне было пятнадцать, когда Лили и Дерек меня удочерили.

— Похоже, они замечательные люди.

Я мягко улыбаюсь:

— Да. Они не только решили взять подростка, что довольно редко, но такого, который к тому же закатывал истерики и пакостил всем.

Оукли заливается смехом. Я склоняю голову набок, словно спрашивая, почему он смеется.

— Ты закатывала истерики? Не представляю.

— Конечно не представляешь. Теперь я хорошая девочка. Но тогда? Совсем нет.

Он по-прежнему выглядит так, будто не верит мне, так что я протягиваю руку и дергаю за волосы, вьющиеся у него за ухом.

— Это правда! Я никогда не делала ничего откровенно опасного, но уговорила одного из старших ребят проколоть мне нос канцелярской скрепкой и топала по дому в грязных ботинках каждый раз, когда в дверь входила потенциальная приемная семья. Мое поведение стоило шанса удочерения не только мне. Полагаю, это был мой способ поквитаться с миром, даже если сейчас это кажется бессмысленным.

Я опускаю глаза в пол. По позвоночнику ползет стыд от воспоминаний, каким человеком я была. Девочкой, полной ненависти и обиды.

— Ребекка была наркоманкой, а возможно, по-прежнему такая. Это единственное, что я знала о ней многие годы. Я не знала ни ее имени, ни живет ли она все еще в Ванкувере. Она была призраком, и я примирилась с этим. Мой родной отец, скорее всего, тоже был наркоманом, и он сбежал, как только я родилась.