Книга Наши лучшие дни, страница 275 – Клэр Ломбардо

Она улыбнулась:

— Нет. Так мой дедушка говорил. Вот мне и запало.

Майлз только хмыкнул.

— Послушай, нам обоим досталось. Но ты ведь знаешь, как сильно я… В смысле, я не подарок. И в целом, и в качестве жены.

Венди виновата, очень виновата. Закрылась от Майлза, когда Айви умерла. В сексе отказывала ему, обижала походя, не давала себя утешить; вообще вела себя так, словно утешение необходимо только ей одной. Из супружеской постели его вытурила, да еще и наслаждалась: можно теперь раскинуть руки-ноги, да и прохладнее гораздо. Видеть Майлза не желала – да за одну секунду такой неприязни прощения ей не будет! Она вдохнула запах его волос.

— Я могла бы сказать: ничего личного. Но это неправда. Потому что ты – мой человек, а я… ну ты в курсе. Что за фигня, Майлз? Выходит, мы самых дорогих людей обижаем потому, что уверены – никуда они от нас не денутся?

— Было, да быльем поросло. Раз уж у нас сегодня вечер цитат и поговорок.

— Я тебя люблю. Моя любовь колоссальна. – Снова защипало в глазах, но на сей раз Венди не пыталась сдержать слезы.

— А моя – китообразна, раз уж речь пошла о колоссах. Так-то, Венди Эйзенберг.

Майлз единственный всегда говорил с Венди как с равной себе по интеллекту. Ее ладонь скользнула от ремня его брюк вниз. Под пальцами запульсировало – привычно, жарко. Восхитительно. Захотелось слиться с Майлзом и силой своей любви удерживать его на этом свете.

Некоторое время Майлз молчал.

— Все ведь утрясется, Венди?

В последний раз она видела его таким перепуганным, когда рожала Айви. Откуда ей знать, утрясется или нет?

— Конечно, Майлз.

— И мне так кажется.

— Могу вместо тебя умереть. – Венди практически взяла свои слова обратно.

— Лучше живи. – Майлз поцеловал ее грудь. – Но великодушие твое я ценю.

Смятение, охватившее Вайолет, – в чем его причина? Оно характерно для любой женщины, только что благополучно разрешившейся от бремени? Или предполагаемое материнское счастье безнадежно запятнано предшественниками крошки Уотта – ее сыном-отказником и умершей дочкой Венди? Другие молодые матери тоже, едва выдохнув после родов, пускаются блуждать по змееобразным коридорам подсознания, оценивать свои чувства по шкале эмоджи? Прослезиться, впервые увидев свое дитя, конечно, нормальная реакция свежеиспеченной матери – но каков процент матерей, у которых слезы льются не от одного только восторга и изнеможения? Каков процент тех, кому в родильной палате мерещится некто, кто в мгновения, предположительно счастливейшие из доступных человеческому существу, чует запах смерти? Слава богу, Мэтт вроде ничего не заметил. Хоть один из присутствующих переживает то, что надо, – а именно незамутненную радость.

Родители Мэтта уже вылетели из Сиэтла, родители Вайолет застряли в пробке. Надо позвонить Венди: недопустимо, чтобы сестра узнала новость от их восторженной матери. Но в голове крутится голосовое сообщение – первое из оставленных Майлзом в тот день, когда родилась Айви: «Привет, Вайолет, тут такое дело… короче, все плохо». Несколькими часами ранее Мэтт предложил ей руку и сердце (они сидели у Фонтана Времени, на скамейке); теперь застыл позади Вайолет, как бы со спины ее прикрывая. Услышав про «все плохо», распростер объятия, и Вайолет, прижавшись к его груди, разревелась. Боль за Венди, чувство вины за пропущенные звонки – все вышло слезами. В том числе стыд. (Тогда Вайолет не рискнула развить эту мысль, а состояла она вот в чем: Вайолет и не собиралась присутствовать при родах Венди, пусть даже роды случились бы когда положено, пусть даже Венди разрешилась бы здоровенькой девочкой.) Вайолет уже планировала поездку в Сиэтл для знакомства с родителями Мэтта, уже подгоняла даты под срок, определенный для Венди. Ибо знала: она не сможет, ну вот просто не сможет, и все тут, вновь через это пройти, даже и в качестве свидетельницы. И неважно, что Венди в ней нуждается и что сама она очень рада за сестру и зятя. Ей и первого опыта хватило; она тогда едва выжила. Словом, никогда Вайолет не отплатить сестре той же монетой.