Книга Их беда. Друзья моего отца, страница 87 – Элис Екс

— Выпустите! Суки! Выпустите меня!

Голос сорвался. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас разорвёт грудь. Снаружи хлопнули двери.

— Поехали!

Я орала до тех пор, пока в лёгких не кончился воздух — горло разрывалось от хриплого, животного визга, который переходил в надрывный вой. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, а паника жгла изнутри, как кислота: «Это не может быть правдой, это сон, проснись, проснись!»

Билась ногами в крышку багажника с такой силой, что каждый удар отдавался острой болью в коленях и пятках, мышцы сводило судорогой. Ладони молотили по ледяному металлу, ногти ломались с противным треском, царапая, сдирая кожу в кровь, пытаясь зацепиться за любую трещину, любую щель. Извивалась всем телом, билась плечами, локтями, головой — лишь бы хоть чуть-чуть сдвинуть эту чёртову крышку, лишь бы вдохнуть по-настоящему.

Пот заливал глаза, мешок прилип к лицу, как вторая кожа, горячая, липкая, душная. Каждый вдох превращался в тяжёлый, влажный хрип, будто я глотала собственный ужас. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом, и я уже не понимала, где заканчивается страх и начинается удушье.

— Выпустите меня, суки! Что вы делаете?! Выпустите!!! — кричала я, но голос срывался, превращаясь в хрип, в бессмысленный рык, в слёзы и мат.

Слова путались, тонули в кашле, а внутри всё кричало: «Это ошибка, это не со мной, пожалуйста, пожалуйста… Лев… Гордый…»

Машина неслась по дороге, как бешеная. Меня швыряло из стороны в сторону с такой яростью, что я врезалась то в стенку, то в днище.

Каждая кочка отдавалась острой вспышкой боли в спине, в затылке, в рёбрах — будто кто-то бил меня кувалдой изнутри. Я стискивала зубы, чтобы не завыть от боли, но слёзы всё равно душили.

Время растягивалось в вечность: секунды казались часами, а каждый удар сердца — приговором.

И вдруг резкий тормоз.

Меня швырнуло вперёд с такой силой, что плечо врезалось в металл с хрустом. Боль взорвалась в руке, как фейерверк, я зашипела сквозь зубы, прикусив губу до крови.

— Приехали, блять, — раздался снаружи грубый, равнодушный голос.

Хлопнули двери. Тяжёлые шаги по гравию. Щёлкнула крышка багажника.

Свет ударил сквозь ткань мешка — яркий, ослепительный, как пощёчина.

Я замерла. Сердце остановилось на полсекунды. В груди всё сжалось в тугой, ледяной ком: «Что сейчас будет? Что они со мной сделают?»

Мешок сорвали резко, грубо — ткань царапнула по щекам, по губам. Я зажмурилась, замотала головой, моргая изо всех сил, пытаясь прогнать слёзы и тьму перед глазами. Мир плыл, дрожал, а потом сфокусировался.

И увидела его.

— Пап…

Он стоял прямо перед открытым багажником — высокий, напряжённый, плечи расправлены, как в те дни, когда он приходил забирать меня из школы. Тот самый взгляд, от которого в детстве у меня подкашивались ноги от восторга и страха одновременно. Только теперь в этих глазах не было тепла. Ни капли.

Только холод. Ледяной, чужой, как у незнакомца.

Внутри меня всё рухнуло. Горло сжалось, дыхание перехватило, а в голове взорвался вихрь: «Нет… нет, это не он… это ошибка… папа, пожалуйста…» Предательство ударило сильнее, чем все удары по металлу вместе взятые. Руки сами потянулись к нему — дрожащие, в крови от царапин, — но тело не слушалось.