Книга Истинная роза северных варваров, страница 30 – Татьяна Бэк

Я всё ещё испытывала слабость, но острая невыносимая боль прошла, оставив после себя ледяную пустоту где-то в районе солнечного сплетения.

Пещера была закрыта. Эйвинд совершил над ней обряд очищения, но даже после этого от неё тянуло холодом и пустотой. Священное место было осквернено, и это чувствовал весь лагерь. Весна, которая должна была прийти с пробуждением моей силы, будто замерла на пороге. Снег таял вяло, земля оставалась спящей и холодной.

И самое главное — между нами троими висела тень. Мы спали в одном шатре, ели вместе, но прикосновения стали осторожными, почти робкими. Страсть, которая кипела между нами, была придавлена грузом вины и страха. Вины — у Хельги. Страха — у всех, что проклятое пятно Каина может проявиться снова.

Чёрный знак на руке Хельги не исчез, пусть он не горел и не болел, но это было хуже — знак просто был там. Тёмный, объёмный рубец, напоминание о слабости, о доверчивости, о той трещине, в которую смог проникнуть враг. Хельги стал носить длинные рукава даже в шатре, прятал отметину, но мы все знали, что под тканью.

Младший ярл изменился. Его холодная насмешливость исчезла, сменившись угрюмой, сосредоточенной молчаливостью. Он проводил часы со старейшинами, изучая древние свитки, пытаясь найти в них упоминания о подобных метках, способах их снятия, но ответа не было. Каин, как выяснилось, говорил на диалекте, который не был знаком даже самым старым шаманам.

Хеймдар, напротив, стал действовать. Он удвоил патрули вокруг лагеря, отправил гонцов к дальним стойбищам с предупреждением о страннике с жёлтыми глазами. Его ярость, прежде необузданная, теперь была направлена в практическое, жёсткое русло. Но по ночам, когда он думал, что я сплю, чувствовала, как его взгляд подолгу задерживается на руке брата, и в нём была не ненависть, а мучительная, непонятная самому тревога.

А я? Я пыталась делать то, для чего, казалось, была предназначена. Каждое утро выходила на опушку, где снег уже сошёл, клала ладони на мёрзлую землю и пыталась разбудить в ней жизнь, но дар откликался вяло, будто боялся явить себя вновь. Вместо буйного роста из-под пальцев пробивалось лишь несколько чахлых травинок. Я была ключом, но ключом, который не поворачивался в замке.

Так прошло несколько недель. Напряжение в лагере росло, разговоры не утихали. Одни винили во всём Хельги, другие — меня, «не оправдавшую надежд», третьи ждали, что братья окончательно рассорятся и род расколется. Эйвинд хмурился, но молчал, его древняя мудрость, казалось, тоже была поставлена в тупик.

Перелом наступил в одну из особенно холодных, промозглых ночей. Ветер выл в расщелинах скал, словно оплакивая что-то. Мы сидели у очага в шатре, каждый в своих мыслях. Внезапно Хельги, который молча изучал какую-то потрёпанную карту, резко встал. Его лицо было искажено гримасой боли. Он схватился за руку с чёрным знаком.

— Он… зовёт, — выдохнул Хельги, и его голос был полон ужаса.

— Кто? Каин? — вскочил Хеймдар, хватая топор.

— Нет… — младший брат зажмурился, будто прислушиваясь к чему-то внутри. — Не он. Знак… он живёт своей жизнью и тянет меня… туда. К востоку. За Хребет.

Это было худшее, чего мы могли бояться: метка была не просто клеймом. Она была приманкой, якорем, вбитым в душу Хельги, и теперь кто-то — или что-то — на другом конце начало дёргать за верёвку.