Книга Голос Кьертании, страница 112 – Яна Летт

Что, если служитель прав? Она до сих пор не могла понять наверняка, что именно чувствовала к Эрику Строму. Но если это и в самом деле любовь – другая, не такая, какую она испытывает теперь к Унельму, – что, если она и в самом деле никогда не сумеет освободиться от этого целиком, отдаться другому полностью и без остатка?

— Однажды и ваша мать это поймёт, а боль утихнет и превратится в силу, которую вы – я уверен в этом – сумеете поставить себе на службу.

Он поднялся, едва не задевая макушкой низкий потолок каюты, поклонился:

— Доброй ночи, пресветлая Омилия.

Она закрыла за ним дверь и со вздохом упала на кровать. Служитель Маттерсон, должно быть, хотел помочь ей, принести облегчение, но сделал только хуже.

К дьяволам, к дьяволам все эти разговоры, и тайны, и сложные чувства, и сложные мысли…

Она едет в Вуан-Фо веселиться и быть счастливой – и она будет счастливой и станет веселиться, даже если потом, по возвращении, её ждут только серый липкий туман, и душный аромат роз, и тёмная, тёмная вода…

Четвёртый месяц 725 г. от начала Стужи

Они выдвинулись в путь, когда стемнело, – Барт и его ребята убедились, что всё чисто. В лётном центре оставалось несколько рекрутов с наставниками и кропарями… но в этот раз это не имело значения, потому что они держали путь не в лётный центр.

Чёрный ход, низко надвинутые капюшоны, тяжёлые заплечные сумки со снаряжением. Эрик хотел понести обе, но Иде отказалась – вежливо, но твёрдо.

Эта прохладная вежливость – новая, которой не было места даже в прежней жизни, жизни наставника и ученицы, – задела его, но Эрик промолчал.

Она вправе была злиться. После их возвращения из дворцового парка он рассказал ей, что именно предложил ему Магнус в Каделе, и она выслушала молча, не перебивая, уставясь на огонь.

— Мне жаль, что я не сказал тебе сразу… Иде, я не знаю, что ещё сказать. Я слишком не привык… быть с кем-то полностью откровенным. Прости меня.

Она кивнула – но рассеянно, будто погрузившись в собственные мысли, ставшие ей теперь гораздо важней, чем его слова. Худые плечи напряглись, как будто Иде готовилась сбросить его руку, если он вдруг решится к ней прикоснуться.

Стром надеялся, что она остынет и всё решится как-то само собой, но холодность, установившаяся между ними в последние пару дней, тоскливая, как затяжной дождь, не исчезала, и он не знал, что делать.

И всё же, когда он заговорил с ней о Тюре, она тут же сказала, что собирается туда с ним.

Они спали вместе, в широкой постели на втором этаже, но она лежала, прижавшись к стене, скованная и холодная, и только потом, во сне, всем телом прижималась к нему. Прежде чем она пробуждалась, Эрик уходил – он не собирался мешать Иде отвергать его, раз именно этого ей хотелось.

Если бы на её месте была другая, он, наверное, попытался бы выставить свой обман как вынужденную меру или секундную слабость – но меньше всего ему хотелось манипулировать ею так, как он манипулировал другими. Эрику хотелось, чтобы то, что между ними, было чем-то совершенно иным…

Но как именно сделать это иное, он не знал.

При игре в тавлы он всегда предпочитал бездействие необдуманному ходу.

Они взяли городскую автомеханику, споро перебиравшую длинными лапами, но слегка заваливавшуюся на один бок. Не беда – Стром неспроста выбрал именно эту развалюху. Никаких следящих устройств из снитирьих глаз. Прямо сейчас в Химмельборге такие были раритетом, а вся транспортная система оснащалась тщательным наблюдением – разумеется, ради безопасности горожан.