Книга Голос Кьертании, страница 35 – Яна Летт

— Лудела – славная девушка, – произнесла мама, возвращая его в Сердце Химмельборга, туда, где даже самое низкое из зданий было по меньшей мере вдвое выше, чем его родной дом, и где особняки глядели на людей сверху вниз своими разноцветными глазами-стёклами, как громадные звери, сытые – но готовые к внезапному броску.

— Да, славная. Но я вижу… что ты не можешь рассказать мне всего?

Унельм не мог выдавить ни слова – только покачал головой.

— Я так и думала. Улли, сынок. – Её голос вдруг окреп, и впервые со времён раннего детства Унельм почувствовал, что она, его мать, гораздо мудрее его самого – а значит, всегда знает, как поступить. Он приготовился слушать – и сделать, как она скажет.

— Тебе не нужно волноваться о нас с отцом, – сказала она мягко. – Нам важно, чтобы ты был счастлив, только и всего. Конечно, хорошо бы было, если бы это было понятное нам счастье… но ты на нас не смотри. Твой отец, ты знаешь, не любитель разговоров… Но, поверь, он сказал бы тебе то же самое. Ты всегда мечтал повидать другие края, я же знаю. И теперь повидаешь. Кто-то, может, и удивится этому – из наших, дома… Но не я, сынок. Я всегда знала: всё у тебя получится, чего ты захочешь. – Она улыбнулась. – Я, может, рада была бы, если бы ты захотел отслужить, а потом просидеть всю жизнь недалеко от нас, завести собственных детишек, но… Делай то, что нужно тебе, дорогой мой. Делай даже то, чего мы с папой понять не можем. Знаешь… Хорошо понимать того, кого любишь. Но необязательно.

Вот, значит, как. Она его отпускает.

Так пусто внутри было в последний раз, когда он думал: у них с Омилией всё кончено, он непоправимо испортил то хрупкое и прекрасное, что было между ними.

Мама, значит, догадывается: он может и не вернуться, он сам не знает, куда заведёт его выбранный путь. Она не знала о ещё одной нити, крепко привязывавшей его к Кьертании, – но о чём-то догадывалась. Значит, зря он мучил Луделу, зря пытался всех провести.

Странно: ему бы радоваться тому, что она сказала, а он не чувствует ничего, кроме вины, словно на самом деле всё, чего ему следовало бы хотеть, – это вернуться к родителям, в их старенький дом на краю мира…

Как будто, пожелав чего-то другого, он её предаёт.

— Спасибо, мам, – с трудом выговорил он, и она мягко коснулась его щеки.

В свете фонаря он увидел вдруг, как она изменилась. Больше не было той молодой женщины с лёгкой походкой, что вела его через ильморский лес. Но что-то осталось прежним: глаза, такие же светлые, весёлые, смотрели на него точно так же, как тогда.

— Пойдём в дом? Я уже немного замёрзла. Надо же, да? Когда только приехали сюда, подумала: вот уж где мёрзнуть не придётся!

Подошли отец со Сверчком, и как-то сразу стало шумно и тесно, хотя они ещё не успели войти в дом, и мама улыбалась, улыбалась и улыбалась ему, а сердце Унельма рвалось от любви к ней, благодарности и боли.

* * *

Ему не удалось найти автомеханики, а путь от гостиницы до дома был неблизкий. На Химмельборг опустилась ночь – неясно мерцали валовые фонари, завывал ветер. Ещё с год назад только рекруту, прибывшему в столицу прямиком с ильморских холодов, ветер этот показался бы тёплым и ласковым, но теперь он выше поднял ворот и шёл, насвистывая, чтобы отвлечься.

Не хватало ещё простудиться перед поездкой – впрочем, здесь Унельм полагался на снисс, выпитый на свадьбе.