Книга Голос Кьертании, страница 36 – Яна Летт

Сильнее снисса грели воспоминания о словах матери – они казались ещё ценнее оттого, что Ульму вот-вот предстояло с ней попрощаться… Насупленно поглядывающие на него цветными окошками особняки богатых районов города, голубое мерцание фонарей, каждый изгиб брусчатки теперь тоже были ему дороже, потому что скоро он их оставит.

Пусть на несколько месяцев – он покинет Кьертанию, вырвется за её пределы, как ликующая птица, обнаружившая, что хозяин забыл накинуть на гвоздь у дверцы клетки крючок. Как эта птица, он полетит над миром и увидит его как на ладони – прекрасным и беззащитным, принадлежащим каждому, кто посмеет заявить на него право.

На миг Унельм задумался: после, познав всё это, каким он вернётся в клетку?

Но он не привык портить настоящее мыслями о грядущем – и вот уже мотив, который он насвистывал, прервавшийся было, зазвучал опять.

Редкие прохожие обходили его, не поднимая глаз. Никому здесь не было до него дела – и за это тоже Унельм полюбил этот большой, странный, бурный город, так непохожий на его родной Ильмор, где каждый встречный непременно поинтересовался бы, где он так загулял и куда идёт теперь.

Лифт в его доме был сломан. Когда Унельм сговаривался по поводу квартиры, хозяин пообещал ему, что лифт вот-вот починят, – а потом выяснилось, что он не работает уже много лет и препаратов на ремонт, несмотря на заявления, не выделяют.

«Грех жаловаться, парень, – заявил хозяин, когда Унельм наконец поймал его на углу дома. – Или, по-твоему, наши смельчаки каждый день рискуют собой ради какого-то там лифта?»

Унельм, скрывший от хозяина, что он и сам препаратор, смиренно покивал, тем дело и кончилось.

Невежество и суеверный страх перед препараторами были в некоторых кьертанцах слишком сильны: проще было не акцентировать внимание на некоторых деталях, чем доказывать хозяину, что он не планирует хранить в квартире опасные дары Стужи или тем более забывать их после отъезда в трубах или толщах стен… Городские легенды хранили немало историй о несчастных, медленно и мучительно погибавших из-за таких «подарков», оставленных препараторами, которые желали отомстить нечестным на руку хозяевам жилья – и всему свету в придачу.

Унельм добрался до верхней площадки, зазвенел ключами, а потом вздрогнул – но ни на мгновение не прекратил свистеть. За дверью ему послышалось какое-то движение.

Случайный грабитель? Маловероятно. Обшарпанная дверь и давно не мытая лестничная клетка красноречивы – вряд ли кто-то соблазнился бы богатствами здешних обитателей.

Магнус? Конечно, наставник во всеуслышание заявил, что сам усомнился в виновности Эрика Строма из-за найденных на месте преступления новых улик, и всё же…

Унельм дошёл до конца ильморской детской песенки и начал её сызнова, уронил ключи под ноги, помянул дьяволов, выигрывая время – и возможность присмотреться к щели под дверью.

Не показалось – он ясно видел неяркий свет.

Кто бы ни был внутри – Ульма он не боялся.

Он мог бы уйти. В конце концов, денег в комнате после всех его безумных покупок последних дней оставалось не так много. Но нечто куда более ценное, чем деньги, хранилось в запертом на ключ ящике стола.

Письмо Омилии.

Он много раз говорил себе, что глупостью было хранить его – все остальные уничтожал сразу… Но именно это письмо, такое нежное, такое славное, полное только им двоим понятных намёков и смыслов, так до сих пор и не окончило существование в камине или в пламени свечи.