Книга Голос Кьертании, страница 54 – Яна Летт

…Конечно, я была не права. Гнездо повидало ещё много радости. И много позже все раздавленные этим новым горем опять улыбнулись, а потом и засмеялись… Такова уж участь живых – снова улыбаться, и смеяться, и петь даже после самых страшных потерь.

Но пока что в комнате плакали. Гнездо повидало немало смертей, но, мне кажется, ни одного из погибших не оплакивали так, как его.

Плакала даже Анна – не закрывая лица, не стыдясь слёз. Плакал Барт, ставший сразу очень усталым и старым.

Я боялась посмотреть в лицо Эрика – и, чтобы отложить это ещё ненадолго, нашла взглядом Томмали.

Она, очень прямая и спокойная, смотрела в пространство своим обычным безмятежным, нездешним взглядом и тихо смеялась. В её руке, упавшей вдоль тела, я заметила новую ампулу эликсира.

Хлопнула створка неплотно закрытого окна. Ветви дерева, цветущего за окном, заколыхались на ветру – и белые-белые лепестки были похожи на снег.

Второй месяц 723 г. от начала Стужи

Служанка трижды подходила к её постели, интересуясь, не соблаговолит ли госпожа встать. Она говорила почтительно, но Адела видела в глубине опущенных глаз нарастающее раздражение. Этим утром у них – девушки с окраины, взятой в дом из милости, и её госпожи, жены одного из влиятельнейших людей континента, – было, во всяком случае, нечто общее.

Отослав её, Адела повернулась к стене, натянула на голову одеяло. Под одеялом было душно и темно, зато можно было сколько угодно представлять, что снаружи – не усадьба Ассели, а её прежний дом, заставленный старинной мебелью, заваленный стопками книг – и оставшийся в прошлом…

Он даже не принадлежал им по-настоящему, этот дом, дом её детства. После смерти отца матери пришлось его продать и остаться жить там за небольшую арендную плату – теперь они с Аделой и Доркером занимали лишь южный флигель. В большей части комнат поселились другие квартиранты, а в алой гостиной и кабинете отца стараниями нового владельца разместился антикварный магазин. Хозяин магазина, и сам антикварного вида, седобородый, сгорбленный господин Холстон, часто угощал Аделу и её брата печеньем и позволял им посидеть в отцовских креслах, когда покупателей не было поблизости.

С остальными соседями отношения не складывались – как поняла Адела годы спустя, по большей части из-за непримиримого, гордого характера матери, которая никак не могла смириться с тем, что их положение изменилось навсегда.

— Ничего, – бормотала мать вечерами после бесконечных уроков геральдики и манер, которые она давала детям сразу после их возвращения из школы и до самого вечера. После этого она отправляла Доркера спать и, разместившись перед старинным зеркалом, расчесывала длинные золотые волосы дочери, заплетая их то так, то эдак, пока девочка не начинала засыпать прямо на стуле. – Ничего… Всё ещё изменится, они все увидят… Делла сказала, что даст мне соли только под расписку, потому что я никогда ничего не возвращаю. Как она смела такое сказать? Грязная, мерзкая старуха… Все они ненавидят нас. Думают, всё теперь ушло, всё закончилось? – Она сильно тянула Аделу за волосы, и та, вздрагивая, просыпалась. – Вот оно. Вот то, что всё вернёт. То, что всё вернёт!

— Перестань говорить ей это, мама, – сказал однажды Доркер, когда они стали старше. – Никто из соседей не ненавидит ни нас, ни тебя. Мне жаль, что ты лишилась того, что тебе было дорого… Но Адела тут ни при чём. Она не обязана…