Книга Голос Кьертании, страница 55 – Яна Летт

Тогда мать разозлилась так, что в конце концов им в стену стали стучать – и это привело её в ещё бóльшую ярость.

— Ты в своём городском училище совсем потерял всякое представление о том, что значит быть динном! – кричала она. – Счастье, что твой отец не видит, во что превратился его сын! Наш род – от крови самих Химмельнов. Они могли и позабыть об этом… – Даже так, наедине с детьми, она боялась произнести, кто именно эти «они», презиравшие обедневших родственников. – Но мы – все ещё родня тем, кто веками занимает кьертанский трон! Для тебя, видно, слова «честь» и «долг» ничего не значат! Хоть твоя сестра, к счастью, что-то понимает в них! Она знает, чем обязана своему роду! И знает, что должна будет сделать!

Адела знала, конечно, знала – но долгое время надеялась, что всё это разрешится как-то само собой. Выслушивая бесконечные наставления матери, она витала мыслями далеко – в основном на страницах прочитанных книг. При первой же возможности сбегала вместе с братом туда, где так весело играли ребята, не разбиравшие ни происхождения, ни достатка, – в городской парк, во дворы, даже на большую свалку, где из уважения к Доркеру ей позволяли принимать участие в забавах – или хотя бы наблюдать за ними.

Подобрав под себя юбку, разложив на коленях прихваченные книги, она следила за Доркером, переполненная гордостью, любовью и тревогой. Никто не прыгал через канавы, затопленные нечистотами, ловчее него, никто не дрался отчаянней.

— Мне кажется, отец бы гордился тобой, – заметила она через несколько дней после той ссоры, надеясь подбодрить. Доркер как раз одолел особенно сильного противника, после чего тот с восхищением пожал ему руку, улыбаясь щербатым ртом.

— Как и тобой, – отозвался тот. – Только не бросай учиться и не слушай, прошу, всего того, что несёт наша матушка.

Ей бы и в голову не пришло бросить учиться – школа, а вслед за ней пансион, куда её устроила мать, воспользовавшись старыми отцовскими знакомствами, были её главной радостью после чтения. Адела совершенно не замечала издёвки пансионерок над ее поношенными платьями и старомодными причёсками, над которыми корпела по утрам мать. Она давно уже привыкла ограждать себя воображаемым толстым куполом, под который никому, кроме брата, не было доступа.

Там, под этим куполом, она могла сколь угодно долго развлекаться со своей излюбленной игрушкой – информацией. Чем больше предметов изучалось в пансионе, тем шире становился круг её интересов. На втором году она свободно говорила на вуан-форе, который пансионеры изучали в качестве «умственного упражнения», и уже начинала осваивать рамашский – самостоятельно, по добытым в библиотеке текстам и грамматикам. Ей нравилось решать задачи и конспектировать исторические и философские труды, перерисовывать географические карты, заучивать наизусть особенно длинные и сложные стихи. Она была блестящей ученицей – что не прибавляло любви других пансионерок, зато обращало на себя внимание учителей.

— Ты должна пойти учиться в университет, – заявила ей однажды госпожа Мелли, обычно строгая и немногословная. – У тебя талант, и глупо будет запрятать его под лёд.

— Благодарю вас, госпожа. Но не думаю, что моя мать сумеет это позволить.

Та лишь фыркнула.

— Всегда есть пути. Конкурс задач, гранты, места для детей погибших препараторов… Твой отец не в Стуже погиб, нет? Досадно. Но тут уж ничего не поделаешь. Думай, девочка. Думай, это ведь твоё будущее.