Книга Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник, страница 387 – Андрей Посняков

— Нет. А вот в Петербурге – многих. Там и служил.

— А почто сюды подался?

— За благочестием, – привстав, поклонился Андрей. – Хотел сперва в Олонец или Мясный Бор, да вот пристатилось в Озерево – вот и подумалось, тут благочестья не меньше.

— Не меньше, не меньше, – Амвросий прислонил посох к стене и, чуть подумав, молвил: – Инда тако тому и быти – не гнать же тебя? Поживешь пока тут, в мирской, работать с нашими будешь, где укажу… Тут же покуда и обедать будешь – ин да с нашими те пока невмочь. Василина, книжница, тебе обычаи наши расскажет, чтоб ненароком не опоганил чего.

— Благодарствую, – встав, Громов отвесил низкий поклон и приложил руки к сердцу. – От всей души.

— О душе-то после говорить будем, когда крещение примешь, – старец поднялся на ноги и, подойдя к порогу, оглянулся. – Инда живи. Но ведай – проверять тебя еще будем!

— Оно понятно.

— А посейчас самое главное – обычаи наши не нарушь. Велю еду принесть – поснидаешь, а потом придет Василина. Просветит.

Накинув на плечи волчий тулуп, Амвросий ушел, не прощаясь, тяжело прошагал по крыльцу.

Гость, наконец, осмотрелся, чего никак не мог сделать под пристальным взглядом старца. Довольно просторная горница, чисто выскобленный пол, сажа на стропилах и в углах – печь, естественно, топилась по-черному. Окно довольно большое – со слюдой! – так что сейчас света в избе вполне хватало, вечерами же жгли в большом поставце лучины. Мебель скудноватая – узкие лавки вдоль стен, длинный покатый сундук – на таком не поспишь да толком и не присядешь, основательно сколоченный из толстенных досок стол, полки с немудреной посудой, в углу – простенькая иконка Божьей Матери – список с Одигитрии Тихвинской, весьма почитаемой и староверами. В углу, за печкой – набитые соломой матрасы, на них, верно, и спали, разложив на полу – никаких полатей не было.

Осмотрев горницу, молодой человек подошел к окну. Деревня казалась застроенной весьма беспорядочно, без всяких прямых улиц и тщательно спланированных площадей – избы ставили, где хотели. Дома все были большими – несколько строений под одной общей крышею, амбары и риги с гумном маячили у околицы, на берегу реки – что тоже было хорошо видно – притулились рядком бани.

Зевнув, Громов подошел к сундуку, заглянул… Как раз в этом момент в дверь осторожно постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. То есть вошел: ребенок, белоголовый мальчик лет десяти, с крынкой молока и краюхой хлеба. Одет был просто – заправленные в онучи с постолами порты, подпоясанная узеньким кушаком рубаха, поверх – зипунок, волосы аккуратненько – под горшок – стрижены.

Поклонясь, парнишка поставил всё на стол и, ни слова не говоря, вышел. Даже глаза не поднял, на гостя с любопытством не посмотрел. Неужто не хотелось? Да хотелось, наверное, просто нельзя было – такие уж у них, у староверов, обычаи… Ага! Вот снова вошел, поклонился, тупо глядя под ноги. Поставил на стол глиняную миску с пшенной кашей, рядом положил деревянную ложку.

— Спасибо, – поблагодарил Андрей. – Тебя как звать-то?

Вместо ответа отрок опять поклонился и – все так же, молчком – вышел.

— Ну… не хочешь – не говори, – пожав плечами, капитан-командор отломал краюшку ржаного хлеба – пахучего, мягкого, с хрустящею золотистой корочкой. Видать, только что с утра испекли. Ну и хлеб! Не хлеб – загляденье, не то что сейчас в России пекут – одним куском наешься, да и съешь с удовольствием, не торопясь, да еще – запивая холодненьким молочком, да с кашею… Такой хлеб можно и без мяса есть – не похудеешь!