Книга Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник, страница 388 – Андрей Посняков

— Спаси Господь тя, человече!

Громов вздрогнул, оторвался от крынки, кивнув вошедшей в избу средних лет женщине – высокой, тощей, с вытянутым постным лицом преподавательницы с кафедры научного коммунизма, по каким-то непонятным причинам вдруг обрядившейся в посконную рубаху и глухой домотканый сарафан – «китайку», шитую из сукна той самой неброской расцветки, что носили советские школьницы – такая… черновато-коричневая… ужас! Поверх сарафана с оловянными пуговицами была надета черная шерстяная кофта, голову покрывал черный платок.

— Э-э… здравствуйте… – приподнялся Громов.

— Там, на лавке, и сиди, – усевшись к окну, тихо попросила вошедшая. – Я – Василина, книжница.

— А я – Андрей Андреич…

— Знаю, – книжница сухо поджала губы. – Святый отче про тебя все сказал. А сам ты нынче ничего не говори – слушай. Я расскажу, а что непонятно, ты потом спросишь.

— Ага!

Василина поморщилась:

— Я же наказывала – не говорить… Ладно. Слушай про наши обычаи – ты, хоть пока и мирской, одначе должен их блюсть. Буде кто в гости тебя позовет, в свою избу – хоть и не должны бы, а все же – не вздумай креститься в той избе, то для хозяев – грех. Еще грехи – коли нарушишь заповеди Божьи, коли будешь богохульничать, браниться, святого отче не слушать – за то накажем, сперва епитимью – поклоны, молитвы, потом… Еще грех – посты не соблюдать – а постимся мы, окромя главных постов, еще и по средам, пятницам, понедельникам, вот и ныне у тебя на столе – пища постная, одначе – есть и молоко, ты все же мирской пока. Миска и ложка эти – твои, никому их не давай, сам мой, отдельно храни. В избах на посиделки собираться – грех, громко хохотать – диавола тешить, тако же и песни мирские петь, гулять дозволено токмо в ряд – парни в ряд, потом девы – в ряд тако же, гадания, игрища, качели – греховны, одежды чужеземные носить – страшный грех… – Книжница строго посмотрела на костюм Громова. – Тебе принесут одежку, а эту, диавольскую – сожгем…

— Ничего себе – сожгем! Четыреста рублей, между прочим.

— Громко кричать, разговаривать – грех, – немедленно отреагировала Василина. – За то тебе – епитимья – сто поклонов на ночь, с молитвою, седни же и сотворишь. Что умолк? Спросить чего хочешь? Спрашивай, пока разрешено.

Василина очень хорошо говорила по-русски, но все же, все же чувствовался какой-то акцент – шипящие растягивала, двоила согласные – «каш-ша», «епитьтимья» – звук «р» выговаривала как-то уж слишком твердо, как финны, по всему чувствовалось – русский для нее – не родной, что и понятно – карелы.

Как историк, Андрей смутно припоминал, что карельские земли после Столбовского мира в 1618 году отошли к Швеции, шведы там стали вводить лютеранство, усилили подати – вот и побежали карелы в Россию. Не все, но многие. Язык сохранили свой, но вот даже здесь, на отшибе, русский многие знали – от своих сотоварищей, кроме карельских и вепсских, вокруг и русских староверческих деревень имелось с избытком. А братья по вере – друзья, с ним даже и породниться не грех, можно.

— Одежку тебе принесут, – книжница оглянулась в дверях. – Вечером я зайду – книги богоспасаемые почитаю, а на той неделе, Бог даст, работать со всеми пойдешь – валенки валять, лапти плести, хомуты править. Работа – она Господу угодна, крещение примешь – так и будешь жить в благости – молитва да работа, вот она и есть – благодать!