Книга Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж, страница 131 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

— Слава нашему пану!!!

— Господин… – появившиеся из лесу двое воинов в коротких кольчугах и панцирях вели под руки поникшего головою Бруно. – Вот! В можжевельнике прятался, щенок.

— Ты кто? – пан Владислав грозно нахмурил брови. – Отвечай, иначе живо у меня огребешь на гостинцы!

— Уважаемый господин, я… я… – залопотал по-немецки приказчик.

— А-а-а, да ты немец! – ухмыльнулся рыцарь и, обернувшись к своей свите, бросил по-чешски: – В замок его. В подвал. Вдруг да и пригодится немец?

Король Венцель – или Вацлав, как его называли в Чехии, – покусывая усы, недоверчиво посматривал на Гуса. Этот проповедник свалился на голову внезапно, как осенний снег. Братец Сигизмунд, кажется, арестовал Гуса и имел все возможности объявить слишком уж вольного профессора еретиком с последующим сожжением. Все возможности имел, и вот – дурак! – упустил, и теперь мятежный магистр вновь объявился в Праге, да не один, а в компании какого-то подозрительного проходимца, гордо именующего себя русским князем. Впрочем, русские князья все авантюристы, взять хоть того же Сигизмунда Корибутовича, правда, тот наполовину литовец. Литовцы, поляки, русские – какая разница? Авантюристы! Как и младший братец Зигмунд-Сигизмунд.

— В Чехии – чехи должны быть главными, и вы, ваше величество, как законный чешский государь…

Нервно поправив мантию, король сморщился, как от зубной боли – Гус снова завел свою старую песню о чехах, о национальной церкви и всем таком прочем… что нынче вызывало явное одобрение съехавшихся на королевский совет панов! Ох, как они подкручивали усы, как грозно сверкали очами, как орали:

— Сигизмунд – проклятая собака!

— Да как он осмелился, подлый пес, нарушить данное почтенному профессору слово?

И дальше все в таком же духе, Вацлав даже был вынужден сделать им замечание:

— Ну, хватит ругаться уже. Хоть и не дружно мы живем, но Сигизмунд – все же брат мой младший.

— О, простите, государь!

Чешские рыцари дружно принялись извиняться, выражая свою полнейшую преданность. Это Вацлаву Люксембургу нравилось, как, впрочем, и Прага, и вся Богемия, где весь их род – род Люксембургов – воспринимался как династия законных властелинов. Ну, еще бы – сколько лет уже!

Вацлава в Чехии уважали, и он это чувствовал. Уважали за смирный нрав и благообразность, за то, что король никогда и ничего не делал сгоряча, не подумав, за то, что, как никто иной, мог уладить противоречия и ссоры между всеми своими подданными, независимо от того, кто они были – немцы или чехи?

Вместе с тем Вацлав всегда осторожничал, может быть, даже слишком, отчего снискал в определенных кругах репутацию человека нерешительного и где-то даже безвольного. Неприятно было такое слышать, и все же король вовсе не считал нужным царствовать и управлять по-иному – силой, нахрапом, наглостью, – как брат Сигизмунд. Что ж, на то он и младший братец.

Гус наконец-то закончил свою прерываемую многочисленными аплодисментами речь, и, смиренно поклонившись монарху, сошел с трибуны.

— Ваша величество, – подойдя сзади, зашептал секретарь. – Велите ли зачитать послание?

Король нахмурился: присланное Сигизмундом дня три назад письмо было уж слишком ругательным и гневным, в нем досталось и старшему брату – за «нерешительность и трусость». Нехорошее, страшное письмо – оскорбительное для всех здесь присутствующих. Зачитать его – значит вызвать большую войну, а не зачитывать – вполне возможно лишиться трона уже в самом ближайшем будущем. Что же, однако, делать-то, что? Лучше уж зачитать, да, тем более что рано или поздно содержание письма станет известно всем… если уже не стало. Так что лучше уж зачитать, от греха подальше, а там – будь что будет! Главное, умыть руки, и, по возможности, не предпринимать никаких решительных действий, не поддерживать никого, посмотреть, куда склонится чаша весом, а там… там видно будет.