Онлайн книга «Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж»
|
— Ничо, дядько! – обернувшись, утешил один из парней с багром. – Мастерская-то у тя не сгорела, ага! — Да не сгорела… — Вот и выживешь! И избу себе к осени новую сладишь. Домочадцы-то живы? — Да слава Господу. — От, то-то и оно – слава! Оба перекрестились, покосились на тучу, еще громыхавшую, еще огрызавшуюся синими сполохами молний, но уже мало-помалу уползавшую за город, на Хутынь. — Слава те, Господи! Кажись, утихает. — Да и пожар-от – потушили почти! А ну-тко, други, навались! Еще вона, на забор поплескаем. Тяните кадки-то, ага! — Ох, спаси вас Бог! Ой, горе мне, горе… горе лютое-е-е! Хозяин наполовину выгоревшей усадьбы в полной растерянности своей не ведал сейчас, что и делать: то ли горевать, что почти все добро пропало, то ли, наоборот, радоваться, что и сам спасся, и семья… да и мастерская вон – целехонька… Крыша едва дымится, ага… — На крышу, на крышу плескай, мужички! Ох, спаси вас, Господи! — А как же, дядько?! – бросив багор, парень – тот самый, утешитель недавний – хлопнул по плечу погорельца. – Тя как звать-то? — Федот. Онцифера Лютого сыне. — Щитники вы? — По столярной части – рамы для щитов ладим. — Я-асно, – парень вскинул голову, провожая взглядом уходившую на глазах тучу. – А меня Ондреем кличут. Эх, Федоте – хорошо, что кругом тут люди простые живут, не какие-нибудь там бояре – уж от них-то ты помощи не дождался б! Погорелец неожиданно засмеялся: — Да и бояре, я чаю, помогли бы – все одно вместе гореть! Боярин ты, аль заморский гость, аль голь перекатная – пожар-то не разбирает, огнищу-то все равно… А ты говоришь… Ой! Паря! Федот вдруг замолк на полуслове, удивленно хлопнув глазами: — А не тебя ль вчерась на Ивановской площади плетьми похотели посечь? Говорят, ты народ подзуживал… — Нет, не меня, – как-то поспешно отвернулся Ондрей. – Просто похожего. Не знаю уж, кого он там подзуживал. Не меня, верно. Обознался ты, дядько Федот! Обознался… — Да не мог я… У меня глаз наметан! Да и ты приметен вельми. И правда, Ондрея-то этого раз увидишь – вряд ли уж и забудешь – сам из себя парень так себе – худоват, сутул, а лицом – красив, басен: кожа белая, волосы да бородка курчавые, светлые, вот ежели б еще не прыщи, да не глаза, нехорошие глаза, недобрые – темные, как у цыгана, из-под бровей сверкают, ровно угли! И говорит… говор-то местный с московским мешает, не «ишшо» говорит, а по-московски – «исчо», не «зацем, поцему», а – «зачэм, почэму» – чужак, верно. — Ты, я чаю, Ондрейко, не наш? Из каких местов будешь? — Новгородец я! – парень, казалось, обиделся, оглянулся нервно, недобрым глазом сверкнув. – Из Деревской пятины, ага. — Из Деревско-ой… — Ой, дядько Федот, глянь-ко! К мастерской-то твоей прошмыгнул ктой-тось! А ну-ка – тать? У тя замок-то заперт? — Да заперт… был! Вроде… А ну-ка, побегу… — Вот-вот, побеги, дядько! Побеги… Снова оглянувшись – большинство соседей, потушив пожар, уже разошлись, лишь некоторые остались утешать погорельцев – парень проворно подался вслед за Федотом, заглянул за угол… — А замок-то – целый! – с видимым облегчением махнул рукою Федот. Пригладив растрепанные, мокрые от недавнего дождя волосы, Ондрей радостно улыбнулся и, подойдя ближе, обнял собеседника правой рукой за шею, левой же… вытащил из-за голенища острый засапожный нож… с силой воткнув клинок под ребро Федоту… Бедолага так и сел замертво, запрокинул голову, устремив мертвые глаза в небо. Ондрей же, вытерев об сырую траву окровавленный нож, глянул на убитого без всякой ненависти, даже с каким-то сожалением покачал головою: |