Онлайн книга «Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж»
|
За такой-то куш можно и постараться, подушегубствовать… и за меньшее душегубствовали, прости господи, ага! Ухмыляясь, Опонас спустился по круче к реке, вытащил спрятанный в камышах челнок, уселся, погреб, растворяясь во тьме теплой летней ночи. Прав оказался Коростынь, все рассчитал верно. Ближе к утру обреченные на лютую смерть насильники утомились, повалились на лавки без сил, чем и не преминули воспользоваться несчастные юные рабыни. Выскочили из избы, чуть осмотрелись да побежали, куда глядели глаза. Проплутав в лесу досветла, девчонки все же вышли к реке, да, таясь, зашагали по берегу, покуда не увидали «сволочей»-бродников. С ними беглянки и покушали, похлебали ушицы – как таких красавиц не угостить? – да пошли себе дальше, к рядку. Не столь уж и далече, в двух днях пути от Бродского рядка в сторону города Кашина, на околице большой – в пять усадеб – деревни, плакали-стенали бабы. — Ой, Митенько-о-о-о… На кого ж ты нас покидаешь, Митяйко? — Проша, Прошенька… — Параскева… — Ох, лихо, бабоньки, лихо! Выли, рыдали, словно бы по покойникам – так покойники по избам и были – и настоящие, и будущие, на глазах вымирала деревня – чума! По той причине намертво стоял близ деревни отрядец воинский – окольчужены, при саблях вострых, молодцы на добрых конях – сторожили все пути-дорожки, подходы-выходы, зорко сторожили – мышь не проскочит, птица не пролетит. Потому как – строго-настрого князем великим указано. — Ратнички-и-и, родимые, может, к кормильцу-то пропустите? Глаза на покойнике закрыть. — Стоять! Кому сказано? Княжий приказ строгий – никого не пускать. Иль тебе, тетка, жизнь не дорога? — Да кому они нужны, наши жизни? — Князю великому нужны! Он вас и сберегает… ну, не вас именно, так других. Что б мор, смерть черная, от деревни той по всей Руси-матушке не пошел. — Да, может, там не мор? — Мор! То доподлинно князю известно. Строго следили воины. Не пропускали. А кто из деревни выбраться хотел – тот стрелу грудью ловил, так что вскорости выбегать и перестали. — Сожгут, говорят, деревню-то вои, – негромко произнес проезжавший мимо, по шляху, мужик верхом на сивой кобыле. Не из богатых, видать, мужик – неприметный, росточка низенького, с рыжеватою бороденкой. Лицо обычное, простоватое, однако глаза – туда-сюда рыскали, видать, был-то мужичок себе на уме, хоть и в сермяжице, в кожушке посконном, да и лошадка – одни ребра, копыта да хвост. — Неужто сожгут? – перестав голосить, оглянулася одна баба. — Сожгут, сожгут, – деловито покивал всадник. – Онфимово, вон, сожгли. И Бахметьево. — Надо же, – покачал головой стоявший рядом с бабою парень. – Неужели до Бахметьева уже мор добрался? — Добрался, добрался… – услыхал худой разговор ратник, да, коня повернув, громыхнул кольчужкою. – Да на нем и остановился. Дале, на Кашин, не пошел. А то б было! Ты, человеце, проезжай себе дальше, неча тут людей смущать. — Да я еду, еду, – затряс бородой мужичонка. – Чего я то? Я ничего… Отъехал подальше, спешился у плачущих баб: — Почто, православные, горюете? Верно, в Одинокове у кого родичи есть? — Да как не быть, родимец – коль это починок наш? Из нашей деревни выселки, почитай все и родичи там. Ой, говорят, и в Одинокове лихо… — Тсс! – соседка живо ухватила товарку свою за руку, потащила. – Язык-то, Лукерья, прикуси. Не то, не ровен час, и Одиноково ваше спалят! |