Книга Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж, страница 535 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

— Слышь, Федор Онисимович, у тебя там людей то вообще, обыскивают?

— Обыскивают, – тысяцкий набычился и нервно пригладил бороду. – С улицы достали, через оконце.

— С улицы? Это ж какой же был стрелок!

— Посредь бела дня отвлекли стражу, к оконцу подобрались, в темнице Степанку кликнули, он и подошел… вот и словил стрелу-то!

— И – наповал?

— Из самострела, великий государь, били. Считай, почти что в упор, – тысяцкий вновь вздохнул и качнул головою. – Дознанье провели сразу же, как узнали. Стрелка, конечно, уж давно след простыл, а стражников виноватых я велел кнутом драть да в башню бросить. До твоего, княже, распоряжения. За тем и пришел.

Егор побарабанил пальцами по столу:

— Да-а… дела у вас. Государственная тюрьма – и такое! Что сами-то стражи видели, на что отвлеклись?

Визитер неожиданно сконфузился:

— Да из-за баб все, княже!

— Из-за ба-аб? – поднял левую бровь Вожников. – Из-за каких баб-то?

— Да две козы драные. Темница-то – в башне каменной у Вознесенских проезжих ворот, над которыми тоже башня, да дорога ведет из детинца чрез земляной город, через вал – на Людин конец. Да ты сам, княже, знаешь…

— Да, знаю, знаю, – Егор нетерпеливо махнул рукой. – Ты, Федор Онисимович, не про башни, ты про баб говори!

— Так я ж и говорю, – покивав, продолжал тысяцкий. – Там, рядом, Покрова церковь, да и Святая Софья – народу всегда много, доброхоты мнози узников подкармливают, через оконце пироги, яблоки передают, да яства всякие, како и всегда, иначе б перемерли все в темнице-то с голодухи.

— Черт! – снова перебил князь. – Вот ведь, блин… Надо бы централизованно кормить, узников-то, хотя бы самых важных. Баланду им варить, что ли, на доброхотов не надеяться, иные-то доброхоты со стрелами, вишь. Ай, Федор Онисимович, извини – что там про баб-то?

— Про баб. Две потаскухи подрались бесстыдно, шильницы! Как раз возле церкви Покрова и подрались, вот и засмотрелась стража – с башни-то все хорошо видать.

— Так что, воины-то твои драк или баб не видали? – Егор покусал губы. – Почто так отвлеклись-то? Чаю, скучно было на посту стоять?

— Дак, кто ж знал, княже, что Степанку – стрелой. Видать, выжидали, да…

— А, может, не выжидали? Может, подстроили все с этой дракой, бабами? Их, кстати, не схватили? Ну, хотя бы приметы-то должны быть, коли стражи так внимательно смотрели… куда не надо!

— Да есть приметы, – тысяцкий пригладил бороду. – Только, княже, такие, что ко многим подходят. Бабищи младые, красивые – дрались, любо-дорого глянуть.

— Как это – любо-дорого?

— Так стражи говорят… ух, шпынищи!

— Вот что, Федор Онисимович. Давай-ка этих стражей – ко мне.

Поднявшись с лавки, тысяцкий поклонился, да перекрестившись на сияющий серебром окладов иконостас в красном углу, направился к двери.

— Постой-ко, Онисимыч, – вдруг вспомнил князь. – У тебя за Славенским концом кто приглядывает? В смысле – не за стражей, а за шпынями всякими.

— За Славенским? За шпынями… Да Рыков Михайло, человече служилый, дьяк. Не боярин, из житьих людей, одначе дело свое дюже ведает.

— Что ж раньше-то про него молчал? Рыкова этого – тоже пришли.

Первым – сразу после полудня, князь едва успел оттрапезничать – явился с докладом Авраамка. Весь такой гордый, с глазами сияющими:

— С Торга люди – квасник Илья, Почугай-сбитенщик да Евдоким-пирожник, да мнози – видали со Степанкою рядом некоего человечка неведомого – лицом бел, сутулый. С прыщами!