Книга Щит на вратах, страница 72 – Андрей Посняков

Ярил откашлялся, вытащил из сумы кипу пергаментных свитков, густо испещренных мелкими буквицами.

— Пошлины с ромеев, сурожцев, иных южных гостей, что с моря Русского подымаются, упали — видно, у порогов опять печенеги засаду устроили. Пошли воинов, княже, до осени далеко еще, южную торговлишку никак нельзя потерять.

— Что ж ты раньше молчал?! — ахнула княгиня, вникавшая во все хозяйственно-торговые дела.

— Ведомости торговые только сегодня к полудню составили. — Тиун с гордостью потряс пергаментной кипой. — Дело не легкое.

— Да уж вижу, — ухмыльнулся князь. — Как с севером дела?

Ярил почесал затылок.

— Мыслю, наместник Конхобар уже вам доложил кое-что, я же опять по торговле… — Он вытащил нужный свиток, развернул. — Сукна немецкого на торгу продано сто тридцать штук, из них фризского — сто пять, остальное — аглицкое…

— Постой, постой, Яриле. — Князь самолично поднес тиуну кубок с вином. — Испей за наше здоровье… А о сукнах да прочих товарах завтра княгине доложишь.

Ярил, поднявшись со скамьи, встал, выпил и, поклонившись, убрал пергаменты обратно в суму.

— Теперь, княже, позволь об иных делах. У Мечислава-людина в корчме вчера снова волхвы собирались, пьянствовали да ругались премерзко, дескать, у вятичей, на Оке-реке, куда как жизнь привольнее, чем во граде стольном, во Киеве.

— Ишь, — хохотнул князь. — Не нравится им. Ну и пусть убираются к вятичам… Постой, подожди-ка… Это ж наша земля! И князь вятичей Хранко вот уж три года как платит нам дань, куда меньшую, чем до того платил хазарам. Или я этого Хранко с кем-то путаю?

— Нет, все так, княже, — подтвердил тиун. — Вятичи исправно дань платят. Правда, порядка там — верные людишки докладывали — не очень-то много. То ли князь слабоват, то ли все равно ему — а каждый смерд себя князем чувствует. Непорядок.

— Но ведь дань платят?

— Платят, княже. Тут к ним никаких придирок нет.

— А народишко киевский что про вятичей говорит?

Ярил махнул рукой.

— Да, сказать по правде, ничего хорошего, княже. Тупые, говорят, лесовики сиволапые.

Сельма, не выдержав, фыркнула.

— Может, еще и потому в их земле порядку нет, — продолжил тиун, — что соседушки — мурома да мещара — нападают из лесов дальних, а князю с ними не справиться — маловата дружина.

— Маловата — поможем, — усмехнулся князь. — Только не сейчас, позже. Может, зимой или в то лето… Нет, летом туда, наверное, и не пройти-то…

— Да можно пройти. — Ярил пожал плечами. — Супружницы моей родич, Порубор, недавно в ту сторону хаживал, жемчуга привез изрядно.

— Ну, Порубор завсегда по лесам шатался, вижу, в том же духе и продолжает, хоть и женился. Девушку-то хорошую взял?

— Да хорошую, — кивнул тиун. — Моей Любимы подружку, Речку. Хохотунья.

На улице уже опускались сумерки. Город притих: добропорядочные обыватели — ремесленники, торговцы, житьи люди — заканчивали дневные дела и ложились почивать, лишь ночные шпыни шастали по корчмам да высматривали по глухим углам припозднившихся прохожих. Да и шпыням не особенно-то было привольно — княжья стража свое дело знала.

Простившись с тиуном, князь и княгиня зашли поцеловать уже засыпающих дочерей и поднялись в летнюю светлицу — опочивальню. Разделись, залезли под тонкое ромейское покрывало.

— Вижу, тебя что-то тревожит. Что? — Сельма обняла мужа за плечи.