Книга Курс на СССР: На первую полосу!, страница 30 – Андрей Посняков, Тим Волков

Тот не ответил.

Вместо этого взял другую гитару, сел рядом и начал играть.

Глухой, надрывный бой, монотонная, почти речитативная мелодия и хриплый, уставший голос, который пел о серых улицах, о безысходности, о «железном занавесе», который рухнул прямо на душу.

Мрачно, безнадежно, но, надо признать, хорошо.

Весна спел еще несколько песен, потом как-то самом собой возникла пауза, передышка на выпить портвейна и поговорить. И вот тут нужно было быть внимательным.

Портвейн полился рекой, развязывая языки. Сначала говорили о музыке, ругали «Диско-альянс», хвалили только-только просочившийся «Аквариум». Потом о кино, о только что вышедших «Военных играх» Джона Бэдема, которые все обсуждали шепотом. И вот, плавно, как по накатанной колее, разговор съехал на литературу.

— Кино — это хорошо, но слово… слово всегда сильнее, — философски изрек я, осторожно переводя тему в нужное мне русло.

— Вот именно! — подхватила одна из интеллигентных девушек, тоже уже захмелевшая. — Возьмите того же Булгакова. «Мастер и Маргарита». Вот где сила! Не то что этот убогий самиздат, который сейчас по рукам ходит.

Сердце у меня екнуло.

— Какой самиздат? — осторожно спросил я.

— Да вот, какая-то макулатура, — отмахнулась девушка. — «Черное время», вроде. Стиль ужасный, пафос дешевый. Читать невозможно.

Весна, молча сидевший в углу, вдруг поднял голову. Его отрешенность куда-то испарилась, взгляд стал острым, заинтересованным.

— «Черное время»? — его голос прозвучал глухо, но ясно. — А что это такое?

Все посмотрели на него. Авторитетное мнение рок-идола хотели послушать все.

— Да так, ерунда какая-то, — снова попыталась уйти от темы девушка. — Безысходность какая-то. Но сила в этой безысходности конечно есть. Как у Достоевского в «Бесах», только про наше время.

— Достоевский нервно курит в сторонке, — усмехнулся Весна. — Старик писал про идеи, которые съедают человека изнутри. А тут… — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Тут про то, как сам человек становится винтиком в чужой игре. Как его мысли, его самые светлые идеи превращаются в оружие против него же. Игра в бисер, где фигуры живые люди.

Какое глубокое знание текста. И эта фраза про «бисер»… у меня ведь в статье одной тоже она была. Я задумался, приглядываясь к Весне.

— Здорово сформулировано, — осторожно произнес я, внимательно наблюдая за реакцией Весны. — Прямо в десятку. Как будто сам автор тут сидит.

Весна медленно перевел на меня тяжелый, изучающий взгляд. В его глазах мелькнуло что-то, то ли интерес, то ли предупреждение.

— У каждого автора есть свои читатели, которые понимают его с полуслова. Может, ты один из них?

— Может быть, — парировал я. — Особенно если автор умеет брать чужое и делать своим. Очень… своевременное получилось произведение.

Весна уловил этот подтекст. Его усмешка стала шире.

— Своевременность — удел конъюнктурщиков. Истина вне времени. Она либо есть, либо ее нет. А угадать, что хочет услышать система… это не искусство. Это ремесло.

Он откинулся в кресле, взял со стола пачку «Беломора» и неспеша прикурил.

— Вот, к примеру, можно написать статью. Корректную, умную, с кучей оговорок. Посадить мысль в клетку цензуры и надеяться, что кто-то увидит между строк то, что ты хотел сказать. А можно… — он выпустил струйку дыма и посмотрел на нее, — можно взять ту же мысль, вырвать ее из этой клетки, дать ей огня, плоти, крови… и бросить в лицо системе. Как факел. Пусть даже он сожжет и тебя самого. Но он осветит все вокруг на мгновение. Это и есть искусство. Пусть и нелегальное.