Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 29 – Андрей Посняков

— Звал, звал, девица, — увидав Митьку, заулыбался купец. — Да ты не стой, садись, красавица, рядком да покушай ладком. Эвон, рябчик-то как разварился! Кушай…

— Благодарствую, — Митька с видимым наслаждением впился зубами в белое разваристое мясо. — Умм, и вправду вкусно…

— Хэк, вкусно ей! А где сестрица твоя? Чего не идет?

— Да чуть попозжей придет. Устала, говорит, прилегла.

— Хм, попозжей, говоришь? — Купец переглянулся с Антипом. — Ин ладно. Ну, рассказывай! Про родителев своих да про все…

— Батюшка наш на Толвуйском погосте известный — староста причта, — вдохновенно врал Митька. — А братец его, наш дядюшка, — в ближних деревнях часовенный приказчик.

— Да уж, — покивал головой купец. — Ничего не скажешь, большие люди. Да ты, дщерь, ешь, ешь… мальвазеицы выпьешь?

— С охотою!

— Вот хороша дева! Сколь годков-то тебе?

— Пятнадцать…

— Хороша, хороша… — Купчина, как бы невзначай, присел поближе, погладил отрока по плечу. — Худа вот только больно. Ну да ништо, зато на лицо загляденье — ресницы долгие, очи большие, серенькие… Ну, деваха, поела, попила, теперь пошли-ко ко мне в шатер, хе-хе, не обижу!

Московит, осклабясь, подмигнул обозникам, те напряглись, в любой момент готовые потащить Митьку силой. А это в его планы не входило.

— В шалаш, говоришь? — Отрок жеманно прищурил глаза и ласково погладил купеческую бороду. — А почему б не пойти? Мужичина ты видный…

Московит несколько опешил от подобной наглости. Вообще, видать, не ожидал такого поведения от дочки церковного старосты. А Митька не давал ему прокрутить ситуацию в уме, наглел все больше, прижался к купчине щекой, зашептал что-то глумливое…

— Чего-чего? — усмехаясь, переспросил торговый гость. — С какого Стретилова… Ай, не говори, слыхал, слыхал… Так вы курвы, что ли? Ой, шучу, шучу — не курвы, девахи веселые. А говорила — старостина дочка, приличной прикидывалась. Врала, что ли?

— Врала… Кому ж приятно, когда курвой обзывают?

— Ну, ладно, ладно. — Купец обнял Митьку и неожиданно поцеловал в губы, да с такой силой, что парень едва не задохнулся. — Не буду ругаться… Идем в шатер-то… Тебя как звать-то?

— Дарья… А можно я сперва песню спою? Что-то запьянела, больно петь хочется!

— Ой, тоща ты, дева… Может, хоть сестрица твоя получше… Песню? Да пой! Только не долго.

— А мальвазеицы-то налей!

— Налью. Антип, плесни мальвазеицы.

Митька хлебнул из кружки. Повязанный на голове его сиротский платок сбился на шею.

— Ой, чего ж ты обстрижена-то?

Отрок усмехнулся:

— Чего-чего… Сам же говорил — курва. Поймали вот…

Намахнул кружку, чувствуя, как приятно гудит в голове, запел, громко, как только мог:

— Эк, голосок-то у тебя хриплый.

— Простыла…

— Вылечим! Ну, хватит петь, пошли…

Притворившись пьяным, Митька ухнул купчине на руки, и тот сноровисто сунул парня в шатер:

— Пока полежи, я сейчас.

Митрий подергал дальний подол — ага, вполне можно выскользнуть — и, навострив уши, услышал глуховатый шепот купца.

— Как закончу с этой, возьмете ее себе, затем отдадите прочим. Мне приведете вторую, с ней — тако же. Поутру обеих — в землю.

— Так, может, подержим их еще, Акинфий Ильментьевич? Хотя бы до Шугозерья, а лучше — до погоста Толвуйского. Все равно курвы, кто их искать-то будет? А уж опосля…