Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 373 – Андрей Посняков

Воевода принял их с ласкою — узнал доверенных людей Семена Годунова, вспомнил и покойного Ртищева, с которым был когда-то дружен, покивал.

— Жаль, жаль Андрея Петровича, дельный был человече. В Москву, говорите, собрались? — Басманов прищурился. — А ежели не отпущу?

— Тогда здесь послужим.

— Вот! — обрадовался воевода. — Золотые слова — узнаю людей Ртищева! Что ж, за работу, за работу… Коль вы уж из сыскного, так живо сыщете мне заговорщиков. Ну, идите покуда, велю вас накормить да переодеть, а то срам в этаких-то армячишках шастать. Будто шпыни какие ненадобные, а не государевы люди.

Из запасов воеводы каждому выдали по кафтану и паре сапог, сабли.

— Лепо, лепо, — оглядывая парней, шутил Басманов, — ужо Семен Никитич потом вычтет из вашего жалованья.

Впрочем, князю быстро стало не до шуток. Прискакавший вестник вручил ему грамоту от царя Федора и боярина Семена Годунова. В грамоте сией, как краем уха услышал нарочно задержавшийся Иван, Петр Басманов во всех делах своих прямо и неоднозначно подчинялся думному боярину Андрею Телятевскому. По требованию воеводы, бывший при нем дьяк громко прочел грамоту прибывшим военачальникам.

— Слыхали? — с досадой переспросил Басманов. — Семен Годунов грамотицей сиею срамной выдает меня зятю своему в холопи — Андрею Телятевскому — да я и жить не хочу, лучше смерть, чем позор этакий!

Воевода еще долго разорялся, плакал да жаловался, что в те времена было в порядке вещей даже у вполне мужественных и бесстрашных людей. Иван же, немного послушав, в задумчивости пошел к своим. Одна мысль терзала его сейчас: будет ли воевода Басманов теперь так же милостив к людям Семена Никитича Годунова? И будет ли он с прежней прытью сыскивать заговорщиков?

Впрочем, оба вопроса вроде бы разрешились сами собою — ближе к вечеру посыльный от воеводы зашел в палатку к парням:

— Князь-воевода батюшка сей же час вас видеть желает!

Иван пожал плечами:

— Желает так желает — идем.

А сердце все же нехорошо заныло… И, как оказалось, зря. Никаких необоснованных репрессивных мер Петр Басманов в отношении людишек разобидевшего его боярина не начал, хотя и мог бы, а, наоборот, представил им кряжистого и, как видно, чрезвычайно сильного человека с несколько угрюмым волевым лицом, черной окладистой бородою и пронзительным взглядом.

— Вот ваш начальник и верный мне человек Артемий Овдеев сын, стряпчий.

Стряпчий… Иван чуть скривил губы, но быстро прогнал улыбку. Стряпчий — не великий чин. Ну, постарше, конечно, чем дворянин московский, но куда ниже стольника, не говоря уже о чинах думных. Вообще же, Овдеев фигурой напоминал самозванца, только более, так сказать, матерого, много чего повидавшего. На вид стряпчему лет сорок — сорок пять, одет без особых изысков, типа там канители иль бити, но — прилично, в дорогого сукна кафтан, подстрижен коротко, аккуратно, лоб высокий, с большими залысинами. Вообще, запоминающееся лицо.

— Что ж, — Овдеев осмотрел ребят и кивнул. — Прошу в мой шатер, молодые люди.

— Вот-вот, — засмеялся воевода. — Идите-ка, займитеся делом.

Шатер стряпчего располагался довольно далеко, у заросшего березняком лога, и не особо выделялся среди прочих походных кибиток. Подойдя к шатру, Овдеев самолично откинул полог и гостеприимно пригласил внутрь: