Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
Прохор шагал, щурясь от солнца, и думал о завтрашнем дне. Суббота — можно было, наконец-то, встретиться с Марьюшкой возле церкви. Нет, не возле этой вот, деревянной и неказистой, а возле белокаменной, святых Петра и Павла, где уж такие золоченые маковки, что в иные дни и глазам глядеть больно. Не то что здесь… Прохор обошел церковь и свернул к паперти… едва не наступив на дерущихся парней. Один — здоровый, мосластый, краснорожий — мутузил другого — маленького и щуплого. Точнее говоря, уселся тому на грудь и с вожделением бил по лицу кулаками, приговаривая: — Вот тебе, вот! Не крестись, ворюга, на чужие иконы! Лежащий в пыли парнишка уже и не пытался вырваться, а только просил, плакал: — Не бей меня, Анемподистушко, не бей… Не буду больше. — Знамо, не будешь, вор! Остановившись, Прохор в числе других зевак некоторое время молча наблюдал за всей этой сценой, потом усмехнулся и подошел ближе: — Ша, парни! Вес у вас уж больно разный. Здоровяк с удивлением обернулся: — А ты кто такой, чтобы мне указывать? Вполне резонный, между прочим, вопрос. Только вот задан он был с таким презрением, с такой беспросветной наглостью и кондовой уверенностью в собственной правоте и непогрешимости, что Прохор ничего не ответил, а только махнул кулаком. Один раз… А больше и не надо было — краснорожего словно ветром сдуло — полетел кувырком в кусты, оклемался, высунул морду. — Еще? — присев, участливо осведомился Прохор. Здоровяк помотал головой: — Не надо. Здорово бьешь! Где так наловчился? А вот эта фраза была произнесена с явным восхищением! — Нет, право слово, славно ты меня положил! Аж до сих пор в левом ухе звенит и земля перед глазами вертится. — Выбравшись из кустов, здоровяк отряхнулся, одернул кафтан и как ни в чем не бывало улыбнулся Прохору. — Показал бы удар-то, а? — И за что ты того парнища трепал? — задумчиво поинтересовался тот. — А, Никешку! — Парень снова улыбнулся. — За дело, вестимо. Не раз уже в церкви примечал: он, гад, украдкою на нашу родовую икону молится, своя-то, видать, не помогает — вся их семейка лентяи да попрошайки, только и знают, что на жизнь жалиться. А чего жалиться-то? Чтоб лучше да веселее жилося, ты возьми да займись каким делом, ведь верно? — А, пожалуй, верно, — мотнув головой, согласился Прохор. Новый знакомец определенно начал вызывать у него симпатию. — Вот и я говорю. Предложил тому же Никешке к нам на сукновальню пойти, вальщиком или красилем, — куда там, отказался. Тяжело, говорит. А разве у нас тяжело? Не сами — станки работают, да на водяном колесе, зря, что ли, мельницу на Яузе-реке ставили? — Здоровяк почесал голову. — Может, стоило Никешке иное что предложить? Не чужой ведь, сосед, хоть и молился на чужую икону… Эй, Никешка! Прохор обернулся, проследив за взглядом парня. Ну да, как же! Будет там Никешка лежать, дожидаться. Давно уже и след простыл. — Так покажешь удар-то? — обернулся парнище. Прохор улыбнулся: — Тебя как звать-то? — Анемподист. Ондрея Горемыка сын. Про Горемыкины мельницы на Яузе слыхал? Наши! — Анемподист с гордостью выпятил грудь. — Сам Дмитрий-царь нам благоволит, с его милости скоро бумагу делать зачнем — не хуже хранцузской. — Да ты, видать, богатей, Анемподист! — Да уж, не бедствуем. Да ты на кафтан-то мой рваненький не гляди, не в кафтане дело… Прямо скажу — не люблю я этого всякого щегольства… А вот удар ты мне все ж покажи — дельный! Ух как в ухе-то звенит славно! Сам-то откель будешь? |