Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 400 – Андрей Посняков

— Да что ты все кланяешься? — раздраженно бросил Иван и вдруг застыл, с удивлением вглядевшись в парня. — Постой, постой… Господи, да ведь ты Игнат, кажется!

Да уж, в этом прилично одетом, уверенном в себе пареньке сейчас было трудно признать того плачущего заморыша, что еще так недавно висел на дыбе под кнутом палача Елизара.

Гость улыбнулся:

— Признал, господине! Извиняюсь, что побеспокоил, — заглянул ненадолго и от дел никаких не оторву. Просто зашел поблагодарить за свое спасение… И вот сказать… Ежели, господине, не дай Бог, хворь с тобой какая-нибудь приключится, ты к лекаришкам немецким не ходи, а иди к моей матушке, Олене, — уж она-то от любой хвори вылечит. Мы на Поварской живем, в Земляном городе.

— На Поварской… — задумчиво повторил Иван. — А, знаю! Недалеко от Чертолья.

— Ну да, там рядом, — отрок улыбнулся. — И вот еще что. Матушка вчера гадала — сказала, опасность для тебя есть немалая.

— Что? — Юноша вскинул глаза и тут же рассмеялся. — У меня, вообще-то, вся жизнь в опасностях — служба такая, тут и гадать не надо.

— Извести тебя хотят, господине! — твердо заявил Игнат. — Про то и предупреждаю.

— Извести? — Иван хохотнул. — Интересно, кто?

— Точно не ведаю, но мыслю — тот самый дьяк, что меня пытал.

— Ондрюшка? — удивился Иван. — Ему-то с чего? Ну, вот что… — Юноша рассердился, и в тот же миг за воротами послышались знакомые голоса Прохора с Митькой.

С хохотом завалив в распахнутую калитку, парни споткнулись о разбросанные дрова и сходу принялись шутить:

— Эко, Иване! Ты пошто поленницу не сложил? Иль поленился?

Отрок еще раз поклонился и попятился:

— Ну, я пойду, господине. Ежели что, приходи на Поварскую — примем с честию.

Иван лишь отмахнулся и в нетерпении повернулся к друзьям:

— Ну, рассказывайте! Да чего ржете-то, словно лошади? Пьяные вы, что ли?

— Ну, зашли по пути, выпили, — признался Прохор. — По паре стакашков бражки.

— Да немного, — поддакнул Митрий. — Не опьянели, не думай. А смеемся от веселья.

Иван хмыкнул:

— Ну, ясно, не с грусти. Так чего веселитесь-то?

Прохор посерьезнел первым:

— Михайлу Пахомова помнишь? Ну, который при само… тьфу, при Дмитрии был?

— Ну, помню…

— Так мы его в кабаке встретили, пьянющий — в дым. И серебро швыряет — направо-налево. Так он, Михайла-то, что удумал — кошку вином напоил, не знаю уж, откуда он ее взял, хозяйская ли то была кошка, или он ее как-нибудь с собой принес, неважно. Вот она, заразища, по столу ходит, шатается, хвостищем бьет, ровно тигра, — а в кружки мордой лезет, видать, водка понравилась!

— Да-а, — выслушав, покачал головой Иван. — То-то, я смотрю, вам потеха. По делу узнали чего?

— Да узнали, — Прохор махнул рукой, присаживаясь на крыльце на скамейку. — Сначала я расскажу, потом — Митька.

— Давай, — протянув друзьям кувшин с квасом, Иван приготовился слушать. Даже глаза прикрыл — так ему лучше представлялось, что Прохор рассказывал.

С утра еще ярко светило солнце, а белые и палевые облачка несмело теснились над дальним лесом. Зеленщики, кроме лука, укропа и огурцов, продавали букеты васильков и фиалок, и Прохор уже полез за медной монеткой — купить для кузнецкой дочки Марьюшки, — да тут же раздумал. Не монетину пожалел — цветы-то куда девать, помнутся. На обратном пути прикупить, разве что? Вздохнув, парень махнул рукой да зашагал дальше, а шел он на Таганку, именно там, на берегу Яузы, устраивались иногда тренировочные кулачные забавы, которые, говорят, частенько посещал Михаил Скопин-Шуйский.