Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 8 – Андрей Посняков

А по осени отъехал Карла Иваныч на родную сторонушку в свейский город Стокгольм, что у нас Стекольною кличут. С тех пор и не суждено было свидеться. Зимой Митрий на Введенскую обитель работал — по хозяйству больше: то дровишек из лесу привезти, то еще что. Хозяйка-сестрица, мать Гермогена, — согбенная горбоносая дева со злым взглядом маленьких, запрятанных под кустистые брови глазок — Митьку почему-то невзлюбила и все время старалась посылать на самую черную работу: чистить хлева, птичники, по весне — разбрасывать на поле навоз. Уставал отрок сильно, что поделать, таким уж уродился — сухоньким, слабым. Однако от труда непосильного словно бы сильней становился Митька, жилистым, выносливым, даже несколько раздался в плечах. Но как ни работал, а коровку-то увели — за осенний оброк-бобыльщину взяли. Да вот еще и со служкой неважно вышло! А и правильно — нечего к Василиске приставать! Эва, как бы он посейчас Богу душу не отдал! Убийство — грех тяжкий… Да нет, не должен бы — не так-то много у Митьки сил, чтоб насмерть завалить здорового молодого лба. И все же следует сейчас поберечься.

— На Шугозерье идти надоть, — словно подслушав Митькины мысли, опять напомнила Василиска.

Митрий задумчиво взглянул на нее и вдруг невольно залюбовался — уж больно хороша была сестрица! Синеокая, стройная, с темно-русою толстой косою. Вся хороша — и лицом, и фигурой, даже старая телогрея поверх длинной сермяжной рубахи до пят ничуть не скрадывала красоту Василиски. Поясок узенький, самолично цветастыми нитками вышитый, в ушах синие — под цвет глаз — сережки-кольца, убрус на голове хоть и старенький, да чистый, узорчатый. На ногах — кожаная обувка, поршни, такие же и у Митьки; чай, не в деревне, чтоб босиком-то ходить, да и не дети уже.

— На Шугозерье, так на Шугозерье, — подумав, согласился Митрий. — Попутчиков бы только сыскать.

— Сыщем, Митенька, сыщем. — Василиска обрадованно улыбнулась. — Как не сыскать, когда праздник сегодня? Знамо дело, уж хоть кто-нибудь да приехал из дальних погостов, не со Спасского, так с Пашозерского или с Паши-Кожелы.

— Скажешь тоже — с Паши-Кожелы, — усмехнулся Митрий. — Где Шугозерье, а где Паша-Кожела?! Да и не поедут с дальних погостов на праздник, время-то какое стоит — сеять скоро.

Девушка опустила ресницы.

— Что же тогда делать будем? Нешто одни доберемся?

— Одни не доберемся, и думать нечего, — веско заявил отрок. — Разбойного люда по лесам много. Сама знаешь — голод на Руси-матушке, сколько народишку на север с голодных мест подалось, слыхала?

— Да слыхала, как не слыхать? — Василиска махнула рукой. — Голод — он везде голод. И в наших краях, чай, народишку поубавилось, на торгу люди сказывали — где раньше выселки да починки были, там теперь одни пустоши. Ох, и за что такое наказание православному люду? Нешто этак Господа прогневили? Два лета неурожайных подряд — видано ли? Морозы в июне, в июле на реках лед — не слишком ли?

— Господа не гневи, дщерь, — передразнивая отца-келаря, прогнусавил Митька и добавил уже обычным голосом, правда, понизив его до еле различимого шепота. — На паперти шепчутся — знаешь, почему на Руси такой голод, да мор, да неустройство?

— Почему же?

Митрий оглянулся вокруг и, притянув сестрицу за шею, прошептал в самое ухо: