Онлайн книга «Меч времен»
|
— Вишь, тот, дородный — посадник, Степан Твердиславич, — негромко пояснял Сбыслав. — Рядом с ним — бояре именитые — Онциферовичи, Михалковичи… В клобуке — Спиридон-владыко… А вон и батюшко мой, Якун-тысяцкий! Эх, друже, сейчас вот помолимся, да гульнем! Три дня гулеванить будем. Михаил рассеянно расхохотался: — Ну, это запросто… Не может такого быть! Быть не может! Но вот есть же! Князь Александр, посадник, бояре, архиепископ, народ весь этот ликующий — толпа целая… Есть! И все настоящие, живые — потрогать можно. Да и не потрогать — от стоящего рядом парня так несло чесноком и навозом… Хоть затыкай ноздри! — Слава благоверному князю! — Новгороду Великому, Святой Софии слава! После общего моления, участники похода наконец стали расходиться. Улучив момент, Сбыслав подвел нового приятеля к отцу, поклонился: — От, батюшка, друг мой — не он бы, так, может, не стоял б язм сейцас пред тобою! Михаил тоже поклонился, приложив руку к груди. Вышло довольно неуклюже, но тысяцкий Якун, похоже, не обиделся. Ну еще бы! — Рад, рад гостю. Откель сам? — С Заволочья, своеземец, — отозвался за Мишу Сбыслав. Тысяцкий расхохотался, пригладил окладистую бороду: — Знаем, знаем, какие в Заволочье своеземцы! Всего и землицы — что вокруг избы: сами пашем, сами сеем, что спроворим — то едим. — Вот-вот, — Сбыслав обнял Михаила за плечи. — Мыслю, он бы и у нас неплохо прижился. Воин умелый! Хоробр! — У нас? — Якун пожевал губами и внимательно посмотрел гостю в глаза. — Поглядим. Поговорим вечерком. Я тут посейчас задержусь, с князем да господою, а вы на усадьбу езжайте. Там уж столы накрывают. — Вот это хорошо, что столы! — Сбыслав радостно потер руки и с силой ударил Мишу в плечо. — Ну что, друже?! Пировать едем! Эй, слуги… давай сюда жеребца того, белого… Поскакали, дружище! Легко сказать — поскакали… Миша едва из седла не вылетел, хотя конек и казался смирным. Хорошо, хоть года два назад пару раз посидел в седле… кое-что помнил… но плохо. Ехал, скукожившись, по сторонам не глядя — как бы с седла не упасть, не убиться… Не убился… Ну, слава тебе, Господи! Огороженная нехилым частоколом усадьба тысяцкого Якуна занимала обширное пространство на перекрестье двух улиц и, кроме трехэтажного господского дома и обширного двора с различного рода постройками, имела еще и сад-огород, и выпас, на котором паслось целое коровье стадо. Богато жил Якун, что и говорить, не всякий боярин такую усадебку мог себе позволить, не всякий… Однако ж, как помнил Михаил, ни один «житий человек» — то есть землевладелец незнатного происхождения, скажем, выходец из среды разбогатевших ремесленников или купцов — по своему общественному положению стоял куда ниже боярина, даже самого захудалого владельца какой-нибудь отдаленной вотчины хоть в том же Бежецком Верхе или еще где-то у черта на куличках. Такая уж была градация в обществе — сначала шли «лучшие — вятшие — люди» — бояре, затем — «житьи», а уж потом — «молодшие или черные» — все прочее население. Потому «житьи» бояр не любили и сильно им завидовали. Было с чего! Тысяцкий не напрасно говорил про столы. Столы — ломились от яств, и это не было пустым словом, — Михаил ясно видел, как прогнулись тяжелые доски столешниц. Поста, слава богу, никакого не было, а потому и дичи, и всякого мяса, и хмельного питья имелося вдоволь — хоть упейся-укушайся! Разномастные каши с мясом и мясною подливою, жаренные с яблоками гуси и перепелки, смородиновые кисели, пироги-рыбники и простые — со всякой прочей снедью, а еще щи с кислой капустою, ушица налимья, ушица карасевая, окуневая, с лососью. Ну и жаренная на вертеле рыба — ух, и вкусна же — куски большие сочные, прямо-таки во рту таяли… |