Книга Большая птица не плачет, страница 128 – Татьяна Николаева

Мирген долго рассматривал тяжелый аметист, переливающийся от нежного сиреневого, как луговой клевер, то глубокого фиолетового, как темная беззвездная ночь. И неожиданно в глубине шевельнулся неясный силуэт от преломленных солнечный лучей — Мирген наконец увидел, что именно скрывалось в изогнутом, причудливом теле камня. Дракон. Точно такой же дракон обвивал королевскую трость.

Он улыбнулся и медленно, плавно повел ножом вдоль одному ему видимого силуэта. Первые движения — самые трудные: нельзя испортить камень, ведь в этом деле не исправить ошибку, не прибавить лишнего. Можно только снимать, освобождая то, что уже живет внутри.

Дни текли однообразно, но быстро, сменяя друг друга. Солнце вставало и садилось за горами, в мастерской зажигались свечи и снова гасили, а Мирген, заканчивая с домашними делами и возвращаясь за камень и нож, не замечал времени. Был только дракон, рождающийся из глубины аметиста под его лезвием и рукой. Чешуя, когти, изгиб длинного тела — все требовало внимания, терпения, любви.

Иногда к нему и отцу приходила Парвати, приносила обед, если они про него забывали, и корзинки с хлебом и фруктами. Они делили трапезу на троих, наслаждались сочным манго и сладким вкусным личи, пачкались липким соком персика и черпали ложкой прямо из кожуры смешную и до дрожи кислую маракуйю. И Мирген уже без привычной досады замечал, что ему нравится. Нравится, как Парвати смеется, облизывая липкие пальцы, как она кормит его с тонкой и острой палочками кусочками манго, когда у него руки в глине, и он больше не завидовал ей, когда отец крепко обнимал ее и целовал в щеку, называл доченькой, лапушкой. Он был искренне рад за них обоих. За то, что Панг выжил на войне и вернулся домой. За то, что Парвати выросла любимой и счастливой.

Когда снег покрыл всю землю и горы побелели от вершин до основания, дракон был готов. Он обвивал изящную ножку из нефрита, поднимался по стенке чаши, и его узкая острая морда лежала на краю, словно он намеревался лакать оттуда. А еще через два дня, когда глазурь застыла и заиграла золотом на солнце, Мирген отправился во дворец.

Король принял его в том же зале, где анфилады выходили на пропасть и было видно море. За окнами бушевала осень: ветер рвал листья с деревьев, гнал по небу рваные клочья облаков, и в их стремительном беге словно торопилось само время. За лето король, казалось, еще сильнее постарел: седина заметнее посеребрила его гладко зачесанные черные волосы, он сутулился, опираясь на трость, однако встал и сделал навстречу гостю несколько шагов.

Мирген опустился на колени и приник лбом к полу, но король поднял его:

— Встань, степной охотник. Мне больше нравится наблюдать твое лицо, а не затылок.

— Я принес вам подарок, Ваше Величество, — сказал Мирген и с поклоном передал стражникам продолговатый предмет, завернутый в войлок. Стражники проверили и вручили подарок королю; тот развернул неторопливо, прищурился, от его глаз к вискам побежали лучики морщинок. Солнечные лучи упали на глазурь и пронзили фиолетовую глубину: дракон будто ожил, шевельнулся.

— Чаша с драконом, — улыбнулся король. — Как красиво. Спасибо, охотник Мирген. Мне приятно.

— Я сам сделал, — поклонился Мирген. — Рад, что вам понравилось, Ваше Величество. Сначала я хотел сделать клинок, потом подумал, что нож — это война. Я не хотел лишний раз напоминать о ней. А чаша — это мир. Один мой знакомый мастер рассказывал, что чаша — это изобилие, достаток и дружба.