Книга Большая птица не плачет, страница 72 – Татьяна Николаева

Снежная птица подобралась к нему вплотную. Он был бледен и не дышал. Однако смертью от него не пахло — острое обоняние снежной птицы улавливало тонкий, почти совсем ослабевший запах сладкой и терпкой таежной травы.

Птица подкралась еще ближе, с любопытством заглядывая ему в лицо. Вскочила, уперевшись когтистыми лапами в ребра и разрывая легкую ткань рубашки.

— Кыш, — человек вдруг слабо шевельнул рукой и чуть не заехал птице по лбу. — Мне еще рано.

Снежная птица обиженно зашипела, спрыгнула и попятилась, щелкая загнутым клювом. А человек тем временем провел по лицу холодной и мокрой ладонью, потом, подставив локти, кое-как сел на траву и, не сдержавшись, тихо застонал сквозь зубы: голову пронзило болью насквозь, как раскаленной стрелой, и он согнулся, уткнувшись в колени и сжав виски двумя пальцами.

— Уходи, — наконец повторил он, с трудом выпрямившись и посмотрев на снежную птицу спокойно и ясно. Он совсем ее не боялся, хотя и не был рад встрече. — Пообедаешь кем-нибудь другим.

Птица наклонила лысую голову из стороны в сторону, словно примериваясь: напасть или нет? Впрочем, бросаться на живых было против ее закона. Этот странный человек только притворялся мертвым, да так похоже, что даже она поверила. Фыркнув на него в последний раз, больше для острастки, чем от того, что она осталась голодной, снежная птица заковыляла прочь и, немного разогнавшись, взлетела, не дожидаясь своего спутника. Человек проводил ее взглядом и медленно, осторожно поднялся на ноги. Но птица знала, что сегодня он больше не будет умирать, а ей здесь делать нечего.

С трудом собрав оставшиеся силы, Аюр заставил себя встать. От резкой перемены положения в глаза хлынула темнота, к горлу подкатил тяжелый комок, тогда он уперся руками в колени, и его вырвало. Шатаясь и не чувствуя твердой земли под ногами, он с трудом доковылял до избы. В окружающей темноте плясали разноцветные пятна.

Второй пернатый завершал свой кровавый ритуал. Аюр осенил себя охранным знаком и посмотрел в низкое и густое серое небо, провожая черно-белую птицу вместе с душой человека, который так и остался для него безымянным и неизвестным, и, оставшись в полном, звенящем одиночестве, позволил себе без сил упасть на крыльцо. Птицы уже не вернутся. Чужаки, скорее всего, тоже.

И снова вокруг зазвенела страшная тишина бесконечного одиночества в глухой тайге — а может быть, это так звенело из-за удара. От боли внутри голова раскалывалась на части и даже глубоко вздохнуть было трудно: сразу отдавало в висок и затылок, но сил совсем не осталось, шевелиться было трудно. Аюр подтянул колени к груди и устроил подбородок на сложенных руках, ожидая, пока перестанут плясать перед глазами разноцветные круги. Мокрую спину обдувало ветром, был риск простудиться. А простудиться в тайге, оставшись одному — практически все равно, что не выжить.

Потребовалось некоторое время на то, чтобы собрать себя по частям и осознать, что он жив. Только однажды его сильно избили так, что он потом лежал три дня, не вставая: это был отец, это было за дело, он был маленьким, но прекрасно понимал, что наказан. Однако обыкновенная человеческая жестокость, удивительная способность некоторых причинять другим боль просто так, без особой на то причины, обескураживала его, и он даже не знал, как на это стоит отвечать: ударом на удар, или же неожиданной мягкостью, чтобы застать злость врасплох? Или принятием и смирением на все вокруг, как на неизбежную часть бытия? Но почему тогда добрых и покорных не любят, вытирая ноги об их мягкосердечность?