Книга Цвет из иных времен, страница 168 – Майкл Ши

— Так! И ты, значит, пришел обвинять меня, что я не обучил тебя тому, чего не знал сам?

— Да! И это истина, которую даже твой язвительный язык не сможет вывернуть наизнанку! Ведь у тебя был дар! И ты хотя бы знал, как выглядит то, чего ты не сумел достичь! Ты нащупал границы той территории, куда тебе не удалось проникнуть. И если бы тебе не была безразлична моя судьба, ты позабыл бы о своем тщеславии хоть на миг. И вкратце описал мне огромную вселенную, которая, ты знал, существует за пределами твоего ограниченного мирка малых умений и легко достижимых целей. Движимый духом любви, ты мог объяснить мне, что долгая жизнь произведения искусства покупается лишь преданностью творца своему делу, лишь она помогает достичь таких высот, за которыми уже ничто, включая саму смерть, над нами не властно.

И тут Хакл почувствовал, что его цель достигнута, слова, ради которых он сюда явился, сказаны. И вот что удивительно – у него не было ощущения, что он поделился своей мыслью с другим, наоборот, ему казалось, будто целое мировоззрение, присущее ему раньше, вдруг оставило его. Все, что он видел вокруг себя, стало совсем иным, новым. Заснеженная равнина с телами несчастных, расставшихся с жизнью в таком же белом пологе, как этот, и сами мертвецы, жертвы смертельного холода, внезапно наполнили его бесконечной нежностью. Смерть-от-Зимы, чья туша закрывала половину неба, мерцала так, словно позади нее готовилось взойти солнце, окружая ее рассеянным светом зари, как нимбом. Даже ее сонное дыхание, раньше звучавшее для него как гром, вдруг обратилось почти в рулады, точно где-то вдалеке запели и заиграли трубы и барабаны могучей армии.

Но первая заметная перемена свершилась с Хаффкраффом. Труп похлопал глазами, посмотрел на него с минуту, и вдруг вздрогнул от смеха. Смех был коротким и негромким, как будто тявкнула и умолкла собака, но он обозначил завершение той перемены, которая произошла с его телом. Он пошевелил руками, поднял их, и впервые за долгое время его изумленному взору предстали собственные ладони.

— Ничто, мой дорогой Хакл, не способно вернуть нам то, что отнимает у нас смерть, пусть даже отчасти. – Он поднял глаза на Хакла. Пронырливый – вот как бывший ученик называл этот его взгляд еще тогда, в старые времена, когда мастер примеривался, например, к куску камня, пытаясь угадать в нем будущую форму. – Ты говоришь, что я не любил тебя, но это неверно, – продолжал труп. – Просто моя любовь к тебе была столь же ленива и несовершенна, как моя любовь к самому себе. Ибо, будь я способен на то чистое и честное чувство, о котором ты так горюешь, я выказал бы его, прежде всего, к самому себе и стал бы тем художником, которым, как ты верно говоришь, я не был. И так же было бы и с тобой, верно?

— Верно, – улыбнулся Хакл. Уступчивость теперь давалась ему легко, он вообще чувствовал себя таким легким, как будто старые обиды были лишним весом, который больше не тяготил его. Ему казалось, он вот-вот взлетит. Даже его чахлые легкие как будто расправились, переполненные целительным морозным воздухом невообразимой свободы.

— Каким же я был неблагодарным, Хаффкрафф! – почти прокаркал он. – Какая черная неблагодарность владела мной в последние годы жизни! – Он с торжеством швырял слова в воздух. Долина вторила ему эхом, отчетливым и громким. Хаффкрафф поднял руку, отчасти чтобы его успокоить.