Книга Цвет из иных времен, страница 181 – Майкл Ши

Его единственное богатство, что пришло будто случайно, незаслуженно. Первые совместные годы с Джолли после его возвращения с войны проходили в распутстве, дурмане и ярости. Они напивались, трахались и ссорились. В парном зыбком полете на крыльях опьянения он желал раскрыть ей самую сокровенную веру – безумную надежду, что время возможно разорвать, подобно оковам, а душа, полная страстного желания, может гореть вечно.

Но случилось бесценная случайность – и Джолли в одночасье и безоглядно стала Матерью. Ларкен же три года угрюмо вливал в себя выпивку, прежде чем наконец набрался решимости и принял отцовство. К тому времени столь же случайно появился Джек, и ржавые двери сердца Ларкена распахнулись настежь.

Следующие десять лет пролетели безбрежным, непростым потоком родительства, любви и заботы. Бессмертный огонь горел в глубине души Ларкена, но разделить его с детьми он не мог. Упоминать веру вслух боялся, считал, что, рискни он поделиться магией, тут же ее бы и лишился. Умы детей становились крепче и пытливей, но нужных слов подобрать не получалось. Не успел он опомниться, как Макси пошла в среднюю школу, а Джек – в начальную. И вот у них уже друзья, повальные увлечения, и вся жизнь впереди! Они оставили отца прежде, чем бог сподобился его поманить. Только поэтому у него нашлись силы отречься от семьи.

Ларкен вытер слезы и вслушался в ночь. Отданная плата не поддавалась исчислению, но покупка была огромной. Он приобрел все разом – мир, ночь и день, север и юг, сейчас и навсегда. Не о безумии ли говорит безрассудная уверенность в душе? Разве не есть она богохульство? Высокомерие? Не будет ли стоить ему трофея?

Но поверить в эти мысли не получалось. Горькая радость отказывалась отступать. Он слушал темноту теперь уже глубокой ночи, в которой земные существа украдкой вели свои жизни. Выше по склону, по едва шелестящим дубовым листьям осторожно шагал олень. С двухполосной дороги далеко внизу доносился слабый, глухой свист скунса (неуклюжего, как опоссумы), бегущего поперек асфальта.

Упс. Вдалеке раздалось мощное авторычание. На сцену ночи вышел Человек, взревев крупным, громким и броским крепышом-грузовиком – над ревом слышалась музыка радиостанции. Все ближе и ближе, курс – на дом после вечера в баре. Должно быть, уже стукнуло два…

Ларкен прислушался к шороху шин, когда авто пронеслось совсем рядом, – да! Бум-хрусть-вжух! – скунса со скоростью шестьдесят миль в час провезло по днищу грузовика.

Ларкен лежал, напрягая слух. Сколько смертей! Повсеместных, постоянных. Койоты напомнили о себе – совсем уже издалека, но с невнятным пылом группового умерщвления. Мягкое, тихое шевеление перепончатых крыльев – летучая мышь зигзагами сгоняла жуков в воздухе. Весь перегной, все растерзанное, выпотрошенное, оседлое и разлагающееся… Ларкен почувствовал, как забурчало в животе.

Он встал, взял свой маленький инструмент для копания, а также фляжку с водой и по косой направился по склону, с подветренной стороны от лагеря.

Забравшись выше, выкопал полукруглое углубление в почве, присел, и из него посыпались мелкие круглые испражнения. Наполнив сложенную чашечкой ладонь водой из фляжки, он подмылся и вымыл руки. Похоронил свои творения, думая о том, что койоты и лисы оставляют экскременты прямо на тропе. А когда возвращаются по своим следам, то обнюхивают их и узнают себя, различают фантомов предыдущих трапез. Из раза в раз они тыкаются носом в тускнеющую карту минувших дней, в доказательства собственного существования, ослабевающие до слухов. Значит, так они ощущают время?