Книга Цвет из иных времен, страница 6 – Майкл Ши

— Старческое отчаяние!

Я сразу понял, о чем он, и ответил:

— Да, какое уныние! Повальное уныние! Но разве не чувствуешь, как слабеет оно здесь, на чистом воздухе? Все идет извне.

— Но мыслю-то я! Вспоминаю каждую неудачу, вспоминаю последний месяц Гудрун в больнице. Открыл в себе…

— Эрнст. Я тоже. Но мы лишь стали на день старше, чем вчера! Внезапное отчаяние и дряхлость – просто неестественны, они не наши…

Вот слова и высказаны вслух. Мы молча переглянулись, пока они отзывались эхом в наших мыслях. Эрнст весьма мрачно улыбнулся.

— Спасибо, – сказал он. – Я уже всерьез предпочел поверить в заблуждение, чем признать то, что едва интуитивно улавливал. Но, разумеется, даже чувства тончайшего интуитивного уровня могут вызываться химическими процессами, быть следствием этих невероятных… миазмов.

— Конечно! – охотно согласился я, но мысль продолжать мы не стали.

Чуть погодя Эрнст произнес:

— Знаешь, на мосту я думал о городах к югу от гор – тех, что снабжаются озером, и куда, на деле, приезжает большинство наших товарищей-отдыхающих…

В эту секунду между мной и небом взмыла очень большая летучая мышь и, колеблясь, кинулась мне прямо на лицо.

Точнее, я решил, что это была летучая мышь, за первые пару мгновений оценив ее размеры. Но когда она пронеслась рядом, а затем снова взвилась вверх, замышляя новую атаку, я разглядел мотылька. Тельце у него было размером с крысу, крылья – толщиной в две ладони, каждое покрывал мех, и они рассекали воздух медленными, слабыми взмахами. Мотылек нырнул, и в слепом омерзении я отмахнулся от лишенного челюсти насекомого. Я видел, как его антенны, похожие на стебли травы, выгнулись над моими пальцами.

Подбитый, он во второй раз взмыл в воздух и, выскользнув из тени дерева, поймал лучи заходящего солнца погнутыми крыльями. И на шоколадных чешуйках мы заметили тусклое сияние невозможного цвета: тлеющего, неземного, уже хорошо нам знакомого. Когда же существо замешкалось в воздухе, а мы в ужасе глядели на него, – тогда-то мы вдруг ощутили, как дерево за спинами зашевелилось.

Нам не померещилось. Дрожь, протестующее вздымание твердой коры отозвались болью в позвоночнике, а громадные корни под бедрами искрутились и вцепились в землю. Мы вскочили на ноги. Эрнст в порыве отвращения ударил мотылька тростью, разбив ему черный глаз-шлем. Несчастный мутант вильнул в сторону и влетел в землю.

Мы обернулись на дерево: оно – отчетливо, до последней ветки! – извивалось в едином, жутком, волнообразном спазме! Ветра не было, и земля – даже слегка – не дрожала. Дерево – раз! – и двинулось, а потом снова замерло.

Оно двинулось, и теперь уже мы стояли, как вкопанные – не знаю, как долго. Когда, наконец, ко мне вернулся дар речи, я произнес с ошалелой свирепостью:

— Надо что-то предпринять! – И так глупо прозвучали эти слова в потусторонней тишине, что мы оба расхохотались. Больше мы не пытались ничего говорить. С отчаянной целеустремленностью пустились по тропе трусцой, чтобы преодолеть мили до того, как на наш путь, проходящий среди жутких деревьев, опустится тьма.

Сейчас мне кажется странным, что по возвращении на пляж вскоре после наступления темноты мы устроились на кормовой палубе нашей яхты и выпили черного кофе, щедро сдобренного бурбоном. Только и всего.