Книга Цвет из иных времен, страница 7 – Майкл Ши

Известное дело, что всякий раз, как границы возможного размываются неслыханным явлением, разум испытывает в целом такой же шок, как и, скажем, при столкновении с авто на скорости тридцать пять миль в час – то есть при сильной, основательной встряске. Потрясенный человек не осознает, как чрезвычайно быстры его движения, как пронзителен голос или неустойчив поток мыслей. Другие уверяют: это шок, – и человек, отдохнув, понимает, что это правда.

Мысли путались, едва ли убеждая разум, что мы осознаем происходящее, в то время как на деле мы оцепенели. Разве что не с благодарностью мы посматривали на шумное сборище четы Грегориусов на яхте слева; шум радио и разговоры за пивом, обступавшие нас, приносили отчетливое успокоение.

Долгое время мы вяло впитывали окружение и звуки, целебный настой привычности, и с жаждой глотали намешанную кофейно-огненную смесь.

Вскоре спокойствие и рассудительность вернулись к нам – но с места мы не сдвинулись. Ибо когда начали формулировать отчет о произошедшем, который намеревались передать парковым рейнджерам, то осознали, что в наших впечатлениях присутствует глубокая двусмысленность. Химическое или еще какое загрязнение – то, что вызывало удивительные аномалии как в фауне, так и во флоре, – да, об этом бы могли свидетельствовать. Но при этом нам пришлось бы рассказать и о сопутствующих психических эффектах; и вот тут уже нас сковала страшная неопределенность.

Неточность памяти тоже никакой роли не играла. Ибо даже на яхте, невзирая на близкое присутствие сородичей, затмевающих своим гамом все остальное, мы продолжали ощущать тонкий и, несомненно, знакомый холодок в душе.

Чувство звучало эхом по сравнению с испытанным в лесу, но восприятие наше обострилось сверх меры и ошибки быть не могло.

Вот так, путем самоанализа, мы мгновение за мгновением изведывали мучительное, ускользающее сомнение: каждое скорбное изучение самых мрачных наших воспоминаний, каждое непреодолимое видение самых страшных и ненавистных образов, хранящихся в сознании, – было ли все это результатом нашего личного отчаяния, или же оно было вызвано контактом с иным, настойчивым сознанием, неким Другим, жаждущим испытать наши самые сокровенные муки и способным получить к ним доступ совершенно фантастическими способами?

Воистину, именно в последнем мы и были почти совершенно уверены! Прошло немало времени, прежде чем мы, наконец, признались в этом друг другу обильным потоком слов, а после сидели, смолкнув от мысли, как же далеко нас обоих отнесло, образно выражаясь, от причала здравомыслия. Звуки мира прорезали тишину: вопль протеста из-за деревьев, ребенок, зовущий братьев и сестер обедать, триумфальный хлопок карт, раскрытых миссис Чатсуорт на яхте Грегориуса.

— Разве больше никто ничего не чувствует? – пробормотал я. – Да, ощущение слабое. Да, люди невнимательны. Но кто-то обязательно должен был заметить! Если не… ауру, то хотя бы слабость после контакта с водой!

— Нет! Заметь, питьевая вода сюда поступает, похоже, по трубопроводу. Только купание или нахождение в озере дает тесный контакт с водой. А мы, кажется, единственные пожилые, кто плавал регулярно и подолгу. Остальные пловцы молоды и энергичны.

Я насмешливо покачал головой, но Эрнст настаивал: