Книга Утро морей, страница 48 – Влада Ольховская

Но поддаваться на такие очевидные трюки он не собирался. Он говорил с ними спокойно, без страха, на равных. Со смешком признал, что сглупил, когда устроил ту клоунаду в редакции. Сожалел, что доставил столько неприятностей Эвелине. Стыдился своей недавней алкогольной зависимости. И все было бы не так уж плохо, если бы речь не зашла о его сыне.

— Скажите, вы отказались от идеи мести за Франика?

— Да, — невозмутимо соврал он. Он к такому готовился, должен выдержать!

— Вы по-прежнему считаете его смерть преступлением?

— Я считаю ее трагедией.

— Вы не совсем точно ответили на мой вопрос, — нахмурился врач.

— Я до сих пор не знаю, что это было, я просто больше не думаю об этом.

Перед глазами снова мелькало лицо сына — то счастливое, то уже бледное, безразличное ко всему… Как будто Франик смотрел на него и осуждал. От этого сложнее было говорить ровно и делать вид, что ему все равно, но Макс кое-как справлялся.

Вот только врачи не собирались оставлять его в покое.

— Вы считаете, что ваша бывшая жена могла сделать для сына больше?

— Может быть. Я не знаю, чем была в то время занята Эвелина. Возможно, это было объективно важнее. В шесть лет ребенок — это еще чистый лист. Невозможно определить, насколько полезен он был бы для общества. А то, что делает Эвелина, важно уже сейчас, для многих людей.

— То есть, это адекватный обмен — одна жизнь, еще и не приносящая пользы, на многие?

— Да.

— Даже если это жизнь вашего сына?

— То, что он был моим сыном, не разумная, а эмоциональная реакция, — указал Макс.

И даже сейчас у него не дрогнул голос, хотя внутри все холодело. Он признавал, что его сын был неважен, ведь именно так работает мозг, отравленный замгарином, Макс уже убедился в этом.

Он думал, что больнее не будет, а получил лишь новый удар. Вопрос — как кусок стекла под кожу.

— И для вас ничего не изменил тот факт, что это был ваш единственный ребенок?

— Пока единственный, — уточнил Макс. — Мне тридцать восемь лет. Вероятность того, что у меня еще будут дети, очень высока. Я просто не буду больше связываться с такими женщинами, как Эвелина. Это, по крайней мере, даст мне возможность не называть своих детей Франиками!

Врачи рассмеялись, и он смеялся вместе с ними. Не важно, что он чувствовал и насколько больно ему было. Макс уже заметил: атмосфера в комнате изменилась, стала дружелюбней. Опасный рубеж пройден, и пройден удачно.

Его расчет оказался верным: после шутки его больше ни о чем не спрашивали. Вечером того же дня он узнал, что его выписывают, а утром покинул больницу.

Это не значит, что он сразу же был за все прощен и принят в сообщество самопровозглашенных «исключительных людей». Макс не сомневался: за его приемом замгарина будут следить. И за его поступками будут наблюдать, тщательно их оценивая. Так что ему больше нельзя переть напролом, второй раз в психушку его не отправят, все будет намного хуже. Он пока не знал, что делать и как себя вести.

Зато в одном он не сомневался: он не должен отступать, пока все это гнилое гнездовище не будет уничтожено.

* * *

Порой Марина Сулина жалела о том, что вообще во все это ввязалась. Впрочем, сожаление это было абстрактным и ничего не значащим. Проект уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Марина догадывалась, что при попытке вот так вильнуть хвостом дело не закончится простым увольнением. Да и потом, ей нравилось то, что она делала, и деньги на счет исправно поступали. А если так, можно набраться сил и вытерпеть такие собрания, как сегодня.