Книга Скажи им, что солгала, страница 110 – Лора Леффлер

— Гребаная психопатка! – заорала Уиллоу и захлопнула дверь у Анны перед носом.

Я проснулась от голода. Глубинного, почти болезненного, какого не испытывала уже много лет. Несколько часов я отвлекала себя тем, что убирала за тобой беспорядок – сметала стекло и краску, возвращала на место ящики, фотографии в рамках, диванные подушки. Я и к тебе зашла, но не для уборки. Порылась в карманах и сумочках в твоем шкафу и набрала почти пятьдесят долларов завалявшимися купюрами и мелочью.

В нескольких кварталах от нас, на Корт-стрит, был хозяйственный магазин; я выбрала там самый дешевый набор отверток, какой смогла найти. Взяла шпаклевку для дерева, простенький набор акриловых красок – шесть тюбиков по четверть пинты за двадцать три доллара – и заплатила твоими деньгами. Без всякого чувства вины. Я заслуживала этого после всего, через что прошла. Забежала в магазинчик на углу и купила два одноразовых фотоаппарата, упаковку чипсов из тортильи, свежий номер «Пост» и сэндвич с беконом, сыром и омлетом. Съела его прямо из теплой фольги по дороге домой. Я уже и не помнила, когда в последний раз ела по-настоящему, и в этом тоже была виновата ты. Я изголодалась за годы с тобой, Уиллоу, и не только по славе. По настоящей еде, по доброму отношению, по поддержке. Выбросив обертку в урну и облизав пальцы, я подумала, уж не специально ли ты держала меня впроголодь. Не был ли голод твоим методом контроля.

В квартире я распаковала свои покупки и выложила их на стол. С самой большой отверткой подошла к двери своей спальни. Начав с нижних петель, выкрутила державшие их четыре винта, и дверь повисла на верхних, как расшатанный молочный зуб. Я притащила из кухни стул, забралась на него и отвинтила оставшиеся петли. Дверь была из сосны, дешевая и легкая, и я без труда опустила ее на пол. Поставила на бок и отвинтила ручку. Шпаклевкой заполнила отверстия и оставила ее засыхать.

В горизонтальном положении моя картина смотрелась лучше. В полосах и поблескивающих линиях я начала различать части тела: локти, волосы, изгиб талии, словно у женщины, меняющей позы. Щербинка, оставшаяся от кулака Майло, намечала плечо. Слева просматривались колени и шея, отклоненная назад. В середине женщина стояла, распустив длинные волосы; с другого края сжималась в комок. Отчасти «Авиньонские девицы»^[77], отчасти «Обнаженная, спускающаяся по лестнице»^[78], но не только это. Пикассо не испытывал сочувствия к проституткам, которых написал в 1907-м; Дюшана интересовала только передача движения в красках, а не мысли его модели.

Моя муза заслуживала большего.

Анна пересыпала песок сквозь пальцы. Прошла половина недели с их с Уиллоу ссоры в квартире, половина недели закрытых дверей, упорного молчания, страха. Анна больше не могла этого выносить. Она должна была что-то сделать – что-то изменить. Она позвонила Майло и вызвала его сюда, на Кони-Айленд, потому что знала: он может ей помочь. Анна не была уверена, что он придет, не знала, рассказала ли ему Уиллоу об их ссоре, но он пришел. Разделся до плавательных шортов и улегся на ее протертое покрывало в розовых цветочках, расстеленное на песке.

Анна разжала руку, и песок унес ветер.

— Вы снова вместе?

— Нет. – Майло жмурился на солнце. – Она не разговаривает со мной.