Книга Напиток мексиканских богов. Звезда курятника, страница 94 – Елена Логунова

Многоэтажное название труда дало мне представление о витиеватом стиле его автора, и больше ни о чем.

— Очень интересно, – озадаченно сказала Тяпа. – Прекрасная, значит, Франция? Гм… Уж не там ли отрыта чужая могилка, из которой телеграфирует Райка? Нашу подругу всегда тянуло на поселение в дальние края… Тань, погляди на входящий номер – он не иностранный?

— А черт его знает, я в этом не разбираюсь! – досадливо ругнулась я.

«Дело» ничего не прояснило, только добавило вопросов.

— А давайте почитаем? – робко предложила любознательная Нюнечка. – Интересно же узнать про императрицу и ее камер-казака!

Я перелистала страницы, пестрящие неудобочитаемыми старорежимными буквами, нашла оглавление и присвистнула: список упокоившихся достопочтенных растянулся на три страницы! Надежда на то, что жизнеописание множества уважаемых россиян во Франции прояснит судьбу одной еврейской авантюристки в России, была невелика, но пренебрегать ею не стоило.

— Почитаем, – со вздохом согласилась я, вставая с лавочки.

Одна из моих немногих дурных привычек – читать лежа. Завалившись на удобный диванчик с шоколадкой, я могу одолеть даже скучный телефонный справочник.

Я взвесила на руке папку и решила, что в данном случае шоколадок понадобится не меньше трех, иначе зубодробительное «Жизнеописание» нипочем не проглотить.

— Три шоколадки, кило яблок и бутылка пепси! – развернула список Тяпа.

Я пересчитала наличность и пошла в супермаркет, который случайно обнаружила по дороге в библиотеку.

Пациентка, в больничной карте которой значилось красивое русское имя Анна Королева, россиянкой не была давно, а Анечкой и вовсе никогда не звалась. Однако она безропотно откликалась на чужое имя. Она вообще проявляла редкие для нее чудеса послушания, кротости и благонравия, так как в сложившихся условиях это была единственно возможная тактика выживания.

Анечка еще не чувствовала в себе сил для результативного бунта. До полудня она пролежала в постели, слабая и беспомощная, как младенец, прежде чем смогла совершить свой первый подвиг в борьбе за независимость – отправление естественных надобностей в специально отведенном для этого помещении, а не в кровати, при унизительной помощи нянечки, вооруженной фаянсовой «уткой». Вторым шагом на пути к самоопределению стала попытка добраться до телефона, к сожалению не увенчавшаяся успехом.

Аппаратом на столе дежурной медсестры пациентке Королевой воспользоваться не позволили, к телефону в ординаторскую не пустили, а выйти за пределы отделения она пока не могла.

— Лежачая? Вот и лежи! – прикрикнула на нее санитарка, которой Анечка, шествующая по бесконечному коридору со скоростью сонной осенней мухи, мешала мыть полы.

— Вернитесь в палату, не мешайте работать! – строго сказала докторша, когда Анечка сунулась в ординаторскую, где медички по случаю дня рождения одной из них пили чай с тортом, сплетничали и неискренне желали имениннице счастья в личной жизни.

Анечке не повезло: в отделении подобрался сугубо женский коллектив со скверной сексуальной кармой. Заведующая Лизанькова в молодости не захотела сдерживать свой кавалерийский наскок на медицинскую науку брачными узами и к пятидесяти годам превратилась в никому не интересную старую клячу с сутулой спиной и ножками тоненькими как спички. Врачи первой категории Сушкина и Мамичева по одному разу сходили замуж, но в браке счастливы не были, а в разводе и вовсе захирели. Врача Воронцову томила затяжная и бесперспективная связь с отцом троих детей, женатым на другой женщине. На страшненькую как смертный грех ординаторшу Сидорову мужчины и вовсе не смотрели. Медсестрам и санитаркам также повально не везло с личной жизнью и сердечными делами. В этом отчасти был виноват злой рок, а отчасти – заведующая отделением. Обделенная мужской лаской Лизанькова вела кадровую политику в стиле «сам не гам и другим не дам», принимая на работу исключительно несимпатичных особ. Размещенная в холле галерея фотопортретов «Гордость нашего отделения» по впечатлению, производимому ею на неподготовленного зрителя, могла поспорить с петровской Кунсткамерой заспиртованных уродцев.