Книга Визитёр из Сан-Франциско, страница 61 – Иван Любенко

Откинувшись на спинку стола, Войта пошевелил носом и спросил:

— Послушайте, патрон, а есть ли в России хоть одно блюдо, которым нельзя закусывать водку?

Клим Пантелеевич на миг задумался, но ответить не успел. Рядом с ним выросла голова портье. Она сообщила:

— Прошу прощения, господа, что прерываю ваш обед, но герр Баркли, приехавший вместе с вами, срочно просит вас к телефону. Он так кричит, будто его черти на сковороде поджаривают.

— Но-но! – басовито рявкнул бывший пражский полицейский сыщик. – Поосторожней с выражениями, герр лакей!

— Виноват-с.

Ардашев промокнул губы салфеткой, поднялся и велел сухо:

— Счёт пусть запишут на мой номер.

— Чую, шеф, что вишнёвого штруделя, нам уже не дождаться, – тряхнул головой Войта и поднялся. – Я с вами.

Такси катилось мимо площади Александра (Alexanderplatz). Мимо сновали автомобили, экипажи и нескончаемой рекой в обоих направлениях тянулся человеческий поток. Слышалось кваканье клаксонов, трескотня трамвайных звонков и свист полицейских регулировщиков. Кабриолет марки «M.A.F. Torpedo F-5/14 PS» позволял не только видеть, слышать, но и чувствовать запах города – этакой мешанины, состоящей из выхлопных газов, испарений конского навоза и мокрой пыли, прибитой к брусчатке ночным дождём. Серые, усталые лица прохожих, многие из которых были одеты в ношенную военную форму с отпоротыми знаками различия, не излучали ни добра, ни мира. Нужда и усталость отпечатались на их челах. Ещё несколько лет тому назад, до начала Великой войны, Берлин был другим: чистым, ухоженным и счастливым. Он считался самой образцовой столицей Европы. Поражение в войне, репарации, выплачиваемые Германией по Версальскому договору, недавняя попытка антиправительственного восстания и увлечение большевистской идеей привели немцев к безработице, девальвации марки, полуголодному существованию и росту цен. Но, несмотря ни на что, величественно и гордо взирала на людей медная Berolina – символ Берлина. А напротив – полицейское управление города, как напоминание немцам, что любое преступление будет рано или поздно раскрыто, а преступник – наказан.

По переполненным улицам неслись поезда городской железной дороги, электрические трамваи, омнибусы, старые, канареечного цвета почтовые кареты, посыльные на велосипедах, грузовики и даже ломовые извозчики, о существовании которых пора бы уже давно забыть.

Модные магазины женского платья теперь опустели, и манекены, выставленные в витринах, казалось, грустили вместе со своими хозяевами по тому беззаботному времени, когда у касс и примерочных кабинок выстраивалась очереди, а последние модные новинки кутюрье появлялись одновременно с премьерным показом на подиумах Парижа. Здесь, на старых стенах ещё виднелись следы от пуль, оставшиеся после баррикадных городских боёв во время беспорядков, пронёсшихся разрушительным смерчем всего год назад. Слава Богу, благоразумие народа восторжествовало, и в Веймаре была провозглашена Конституция. Германское государство теперь имело республиканское устройство, хотя официально страна продолжала именоваться «Германское государство» (Deutsches Reich), как и во времена Германской империи^[35].

У моста Фридриха (Fridrichsbrucke) таксомотор поравнялся с Биржей – высоким и величественным кирпичным зданием с колонами и колоннадой. Ещё недавно она была ведущей в Европе, но теперь уступила пальму первенства парижской. Правда, с середины этого года берлинская Биржа стала понемногу отвоёвывать прежние позиции.