Книга Комната кошмаров, страница 67 – Артур Конан Дойль

Кеннеди любил науку любовью, граничащей с манией, которая заставляла его работать, несмотря на все соблазны, подстерегавшие состоятельного молодого человека. Он был амбициозен, но амбиции его отходили на второй план под натиском абстрактной радости и интереса ко всему, что имело отношение к жизни и истории Вечного города. Ему не терпелось увидеть подземный мир, открытый его товарищем.

— Послушай, Бергер, – самым серьезным тоном произнес он, – уверяю тебя, что ты можешь полностью и без колебаний мне довериться. Ничто не заставит меня перенести на бумагу хоть что-то, прежде чем я получу на то твое разрешение. Я вполне понимаю твои чувства и полагаю их совершенно естественными, но тебе не стоит меня опасаться. Однако же, если ты ничего мне не расскажешь, я сам буду искать катакомбы и наверняка их найду. В этом случае, разумеется, я распоряжусь своим открытием, как пожелаю, поскольку не буду связан с тобой никакими обязательствами.

Бергер задумчиво улыбнулся, покуривая сигару.

— Я заметил, друг мой Кеннеди, – ответил он, – что, когда мне нужна информация о чем-либо, ты не всегда готов мне ее предоставить.

— Когда это ты меня спрашивал о чем-то и я тебе не рассказал? Например, ты помнишь, как я предоставил тебе материал для твоей работы о храме Весты?

— Ну, дело-то было не очень важное. Вот интересно, если бы я спросил тебя о чем-то личном, ты ответил бы? Эти новые катакомбы – дело для меня очень личное, и я, конечно, вправе ждать взамен некой откровенности.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, – проговорил англичанин. – Но, если ты хочешь сказать, что ответишь на мой вопрос о катакомбах в обмен на ответ на любой твой вопрос, уверяю тебя, я отвечу.

— Ну тогда, – сказал Бергер, с наслаждением откидываясь на спинку кресла и выпустив в воздух облако сигарного дыма, – расскажи мне о своих отношениях с мисс Мэри Саундерсон.

Кеннеди подскочил в кресле и уставился на бесстрастное лицо приятеля.

— О чем ты, черт подери?! – вскричал он. – Что за вопрос? Если ты захотел пошутить, то эта шутка одна из худших.

— Нет, я никоим образом не шучу, – просто ответил Бергер. – Меня и вправду интересуют подробности этого дела. Я не очень много знаю о светской жизни и женщинах, и этот случай вызывает у меня особый интерес. Я знаю тебя, несколько раз видел ее и даже с ней говорил. Очень бы хотелось услышать из твоих уст, что же в действительности произошло между вами.

— Я не скажу тебе ни слова.

— Ну и ладно. Просто очень захотелось посмотреть, выдашь ли ты мне свою тайну так же легко, как я должен, по-твоему, рассказать тебе о катакомбах. Не скажешь? Так я другого ответа и не ждал. Почему же ты ждешь обратного от меня? Часы на соборе Святого Иоанна бьют десять. Мне пора домой.

— Нет, погоди немного, Бергер, – попросил Кеннеди. – Это и вправду с твоей стороны смешной каприз – спрашивать о романе, который закончился несколько месяцев назад. Знаешь, о том, кто целуется с девушкой, а потом об этом болтает, говорят, что он величайший трус и негодяй.

— Разумеется, – ответил немец, складывая в корзину свои находки, – когда он рассказывает о девушке то, чего о ней прежде не знали, это наверняка так и есть. Но в данном случае, как тебе, наверное, известно, дело стало достаточно громким, чтобы о нем говорил весь Рим. Так что вряд ли ты причинишь мисс Саундерсон какой-то вред, если поговоришь о ней со мной. Однако я уважаю твои принципы, поэтому спокойной ночи!