Книга Последний шторм войны, страница 55 – Александр Тамоников

— Стой, старик! — вскочив на ноги, приказал оперативник. — НКВД!

Он не успел сунуть руку под пиджак, чтобы достать удостоверение, как старик с неожиданной прытью отшатнулся в сторону и попытался скрыться через другой участок. Оперативник бросился за ним, выхватывая на бегу пистолет. Его напарник услышал голоса и бросился наперерез подозреваемому. Но схватить «борца» оказалось непросто. Кое-что старое тело еще помнило, а руки старика были крепки, несмотря на возраст. Первый оперативник грохнулся на землю, подняв клубы пыли, после броска через бедро. Второй зашел сзади, пытаясь схватить подозреваемого за шею сгибом локтя одной руки, а другой — за правую руку. И тут же полетел через голову, врезавшись в соседский забор. Неожиданно откуда-то выскочил Жорик со старыми вожжами в руках. Он бросился старику под ноги, и тот рухнул во весь рост. Жорик тут же захлестнул ноги «борца» петлей, стянул их и навалился всем телом на его ступни и икры, не давая спихнуть себя. И только тогда оперативникам удалось удержать руки крепкого старика и кое-как связать его, предварительно приставив дуло нагана к его шее. «Борец» сдался и позволил связать себе руки.

…Коган уже пригнал машину и привез Савченко. Хмурый старик сидел на стуле посреди комнаты. Его руки по-прежнему были связаны за спиной. Жил он в этом доме, видимо, один. Ни большого количества посуды, ни второго спального места, ни женской или детской одежды. Да и вообще одежды было мало. Савченко старику не показали, но то, что рассказала она, покоробило оперативников. Оказалось, что Павел Окулов, как звали старика, что и подтверждалось документом, был еще до революции цирковым артистом. После установления Советской власти жил мирно и работал помощником кузнеца. Был молчалив и нелюдим. А вот когда пришли немцы, Окулов стал активно помогать и полиции, и оккупантам, выдавая советских работников, показывая дома, в которых жили милиционеры и активисты. Делал он это не явно, не в открытую, а тайком. Но Савченко при нескольких таких докладах Окулова присутствовала. Она хорошо знала, что предавал земляков Окулов не под давлением, а абсолютно добровольно.

Коган сразу выгнал из комнаты всех, кроме Буторина, и начал допрос. Точнее, Коган начал говорить, глядя на угрюмо молчавшего старика. Он говорил и наблюдал, как до этого человека доходят его слова. Ведь не просто так Окулов стал выдавать оккупантам коммунистов, советских работников, милиционеров. Что-то им двигало. Выяснять все подробности биографии этого человека было некогда. Это можно сделать и потом, если не получится договориться сейчас. Но сейчас важнее получить сведения, а не признания в том, почему и как Окулов предавал земляков.

Борис рассказывал о зверствах немцев и предателей из числа советских людей в концлагерях под Симферополем, о замученных партизанах и подпольщиках, о детях, отправленных в Германию для проведения медицинских опытов, для сдачи крови для раненых немецких солдат. Коган говорил, не задавая вопросов, и начинал чувствовать, что достучался, что его слова нашли какой-то отклик в душе старика.

— Что ты из меня душу тянешь? — вдруг вскинул на следователя глаза Окулов. Сколько же было в этих глазах муки и горя. — Что ты мою душу на кулак наматываешь!