Книга Шах и мат, страница 217 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Мисс Арден, вы можете ненавидеть меня, но вам не удастся меня проигнорировать. Вы должны меня выслушать, ибо находитесь в моей власти. Учтите, я снисхожу до вас, желая дать вам шанс образумиться и примириться со мной. Ради бога, не пренебрегайте этим шансом! – Лонгклюз разжал пальцы, рассчитывая принять ладошку Элис. – Зачем вы упрямитесь, зачем ведете со мной неравную битву? Вот я прямо говорю вам, что вы в моей власти; это не шутка и не преувеличение. Мои возможности действительно простираются настолько далеко, и вам следует добровольно склониться к одному из двух вариантов – к тому, который более сносен, – и покорно выполнять все мои условия. Вот моя рука; подумайте, как я унижаюсь, протягивая ее вам. Когда я просил прощения, вы остались неумолимы. Теперь я предлагаю вам полное прощение – возьмите же мою руку, не повторяйте ошибку, отвергая ее.

Даром что в первое мгновение Элис испугалась, теперь страх уступил место негодованию. Если сначала ее лицо заливала смертельная бледность, то теперь на щеках запылал гневный румянец, а глаза сверкнули.

— Сэр, как вы смеете обращать ко мне подобные речи?! Да если бы я рассказала брату о вашем низком и дерзком поступке тогда, в дверях Аббатства, вы не рискнули бы заговорить даже с ним, не то что со мной. Посторонитесь и никогда больше, покуда живы, не приближайтесь ко мне!

Мистер Лонгклюз отпрянул. Улыбка словно застыла на его физиономии; он отвесил поклон и действительно посторонился, распахнув для Элис калитку. Он больше не производил впечатления злодея, чье сердце дало слабину.

Зато сердце Элис затрепетало от ужаса, когда мистер Лонгклюз тоже вошел в парк и двинулся к дому. Начиная паниковать, Элис все ускоряла шаги.

— Если бы вы имели ко мне хоть каплю симпатии, – заговорил мистер Лонгклюз столь памятным Элис жутким, леденящим тоном, – хоть крупицу бескорыстной приязни размером с горчичное зерно, я заполучил бы вас уже сейчас и осчастливил бы; я добился бы вашего обожания. Да, вы полюбили бы меня настолько, что, даже услыхав из моих уст признания в преступлениях, не только не охладели бы ко мне, но, наоборот, воспылали бы любовью еще большей. Но вы меня ненавидите – значит, и я вас ненавижу, имея над вами полную власть. Ненавидя, я все-таки вожделею вас; я по-прежнему хочу взять вас в жены, и вы услышите от меня ту же историю, и ваше отвращение возрастет. Вы желали унизить меня – я втопчу вас в грязь. А что будет, если я признаюсь: я преступник? Я из тех, о ком дамы читают в судебных отчетах, не понимая и едва веря, что подобное возможно. В вашем представлении человек вроде меня невообразим, чудовищен, как призрак; и ваши страхи, ваша гадливость придадут особую пикантность моему триумфу. Я не намерен щадить вас – вы ведь до меня не снизошли. Ханжество мне противно. Вами правит страх; судьба играет против вас. Вы беспомощны, я же намерен упиться вашими страданиями. Я открою вам, кто я такой есть, чтобы вы четко представляли, с кем связаны навек. Ваша жертва будет крестной мукой, смертью заживо – но сопротивляться вы не найдете в себе сил. Я добьюсь от вас абсолютного смирения – никогда еще ни одна пациентка не отдавалась столь обреченно в руки врача-безумца. На это могут понадобиться годы – что ж, вы не покинете Мортлейк, пока дело не будет сделано. Я затопчу каждую искру высокомерия; я переломлю этот стержень гордыни в вашей душе! Ваше сердце будет замирать при звуке моих шагов; одного моего взгляда будет довольно, чтобы вы целый час пикнуть не смели. Пока я рядом, вы не сведете с меня взора; в мое отсутствие ни на миг обо мне не забудете. Вы шагу не ступите, слова не вымолвите без того, чтобы прежде подумать, угодны ли мне ваши действия и речи; вы не будете свободны даже в мыслях, даже в малейших движениях сердца.