Книга Шах и мат, страница 230 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Никаких сомнений, барон. Когда же вы сделали этот слепок? Не прочтете ли надпись?

Дядя Дэвид подсветил слепок изнутри, и барон прочел вслух:

— Уолтер Лонгклюз, 15 октября 1844 года.

— Один и тот же год для двух слепков?

— Да, тысяча восемьсот сорок четвертый.

— Вы не все прочли. На пергаменте еще много написано.

— Это только так кажется.

— Нет, не кажется. Посчитайте слова: раз, два, четыре, шесть, восемь. Их тут не меньше трех десятков.

— Допустим. Пока что с вас довольно, сэр. Давайте-ка вынесем отсюда оба слепка. Там, наверху, я, пожалуй, поведаю вам кое-что еще или даже раскрою парочку профессиональных секретов, о которых вы понятия не имеете. Берите свечу, мосье. Мы уходим.

Громыхнула «заслонка», щелкнул ключ в запираемом замке. Барон, взяв коробку, проследовал в хранилище, где находились «мертвые», и уже с двумя коробками, ни слова не говоря, выбрался на галерею, сопровождаемый Дэвидом Арденом. Сколь унылой показалась тишина опустелого дома, где не горело иных огней, кроме их свечи! Вот барон и дядя Дэвид снова в просторной неопрятной комнате; под ногами у них стружки и опилки.

— Поставьте свечу на стол, – велит барон. – Я сейчас зажгу еще одну. Видите, сколько от вас хлопот и расходов, мистер Арден!

Обе коробки уже на столе.

— Я сожалею, барон…

— Сожаления в карман не положишь. Возместите мне убытки.

— Обязательно, барон.

— Сюда садитесь, мосье.

Барон притащил дяде Дэвиду неуклюжий старый стул с овальной спинкой, сам тоже уселся, водрузил руку на столешницу и отчеканил, вперивши в гостя полубезумный взгляд своих обычно бегающих глазок:

— Вам предстоит узреть чудеса и услыхать о волшебстве, если то и другое будет вами щедро оплачено.

При слове «оплачено» барон расхохотался.

— Здесь вам будет удобно, мистер Арден, – проговорил барон. – Знаете, я проникся к вам доверием. У меня чутье на честных людей. Мне мой демон будто бы нашептывает: «Откройся этому человеку, он достоин уважения». Не хотите ли трубочку или кружку пива?

На то и на другое мистер Арден отвечал вежливым отказом.

— А я и выпью, и закурю. Вон где у меня бочонок помещается – чтобы был всегда под рукой.

Барон поднял свечу, и Дэвид Арден неожиданно увидел в уголке самую настоящую пивную бочку на козлах – подобную емкость встретишь на полотне не одного, так другого Тенирса^[124] как непременный атрибут гулянки простолюдинов.

— Не в каждом парижском будуаре найдется такой славный бочоночек. Обратите внимание на эти обрывки небесно-голубого шелка с золотым шитьем. Шелк истлел, а ведь когда-то им были обиты стены в этой комнате. Позолоченный карниз над бочонком покрыт копотью, а вместо прекрасных дам и грациозных юношей, наряженных в золотые кружева и рытый бархат, обсыпанных душистой пудрой, в доме только старуха, скрюченная ревматизмом, да врач-пруссак без сюртука, в одном жилете, ха-ха-ха! Mutat terra vices! ^[125] Ну а теперь мы снова взглянем на эти слепки, и вы узнаете от меня кое-что весьма занятное.

Барон поставил оба слепка на каминную полку, прислонив к стене.

— Вот мы их подсветим, – приговаривает он, капая горячим свечным воском перед слепками и впечатывая по огарку в каждую из лужиц. – Как видите, я ничего не жалею – лишь бы все было вам понятно. Смотрите, эти две физиономии являют собой полные противоположности друг другу. А известно ли вам что-нибудь о судьбе Йелланда Мейса?