Книга Шах и мат, страница 32 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Действительно, мистер Лонгклюз очень мил, когда дает себе труд быть душой общества; мне нравится его слушать, – произнесла Элис Арден к тайному удовлетворению своего брата, чей энтузиазм, полагаю, был рассчитан главным образом на нее, а также к досаде одного из присутствующих, чьи чувства в тот момент не волновали эту юную леди.

— Ну просто Крайтон Бесподобный!^[20] – пробормотал Вивиан Дарнли и сам усмехнулся своей весьма заезженной остроте. – А как вам тип его… гм, не подберу слов… Наверное, слово «красота» подойдет? По крайней мере, внешность мистера Лонгклюза нельзя назвать заурядной – вы так не думаете?

— Я думаю, что красота имеет минимальное значение. Да, мистер Лонгклюз не хорош собой, но в его лице есть нечто, по моему мнению, гораздо более важное для мужчины. Я говорю об утонченности, о печати глубокого ума, о язвительности, которая интригует, – с жаром произнесла мисс Арден.

Сэр Вальтер Скотт в романе «Роб Рой» (без сомнения, держа в мыслях Диану Вернон своей юности, прекрасную даму, много позже воспетую Бэзилом Холлом уже под именем старой графини Пергсторф^[21] (если я правильно помню титул)), описывает некий дорогой ему случай и горделивый восторг, который, хоть и утратил прелесть новизны, остался приятнейшим из сентиментальных воспоминаний. Вот этот пассаж: «И с этою целью она начала читать вслух первую строфу… [Следует собственно строфа.] “У вас тут еще много написано”, – произнесла она, скользя взглядом дальше по листку, прервав сладчайшие звуки, какие только дозволено впивать ушам юного поэта, – собственное его стихотворение, декламируемое устами, дороже коих нет на свете».

Так пишет Вальтер Скотт. Однако бывают и обратные ситуации – и есть ли боль мучительнее той, которую чувствует влюбленный, когда при нем с обожаемых уст срываются похвалы другому?

— Что ж, – начал Дарнли, – если вы так говорите, вероятно, так оно и есть, хотя лично я не вижу перечисленных качеств. Разумеется, когда мистер Лонгклюз желает быть любезным (со мной у него такого желания не возникает) – тут дело другое. Любезности свойственно представлять в ином свете абсолютно все – даже внешность. Но я никогда не сочту мистера Лонгклюза привлекательным. Напротив, с моей точки зрения, он безобразен; такого урода не каждый день встретишь.

— Он не урод, – возразила Элис. – Нельзя быть уродом при такой живости ума и выразительности черт, как у него.

— Вы очень мило защищаете мистера Лонгклюза, дорогая, – молвила леди Мэй. – Он должен быть вам чрезвычайно признателен.

— Еще бы, – заявил Ричард Арден. – Ведь характеристика, данная Вивианом, вывела бы его из равновесия на целую неделю.

Немного есть явлений, причины которых разгадать столь же трудно, как и причины внезапного румянца. Прелестное личико Элис Арден запунцовело при словах брата; румянец, в первую секунду легчайший, быстро сделался густ и ярок. Леди Мэй, если бы его заметила, пожалуй, со смехом сказала бы Элис, что она хороша на диво, когда краснеет. Но леди Мэй как раз направлялась к своему креслу возле окна, а Ричард Арден, естественно, сопровождал ее. Что Элис вспыхнула, он видел столь же ясно, как и сияние небосвода над парком. Помня, однако, что даже слабый намек иногда вызывает яростный отпор, а то и антипатию, Ричард притворился, будто никакого румянца нет (что было очень мудро), и, занимая леди Мэй болтовней, благополучно довел ее до окна. Вивиан Дарнли заметил и румянец, и нечто похожее на вызов во взгляде Элис; он тоже промолчал, но восхищение мистером Лонгклюзом или хотя бы симпатия к нему в молодом человеке не родились.